Чукотка
Шрифт:
– Благодарю, но, кажется, я склонна к тому, чтобы идти на боковую. Надо выспаться.
– Правильно, правильно, Татьяна Николаевна!
– В голосе Николая Павловича послышались нотки ревности.
Татьяна Николаевна встала.
– Ну, товарищи, - сказала она, - мне пора бай-бай.
Помахав рукой, она ушла.
Вот уже который раз я приезжаю на Чукотку. Сколько здесь у меня знакомых, друзей, которые своей непосредственностью и теплотой отношения привязали меня к себе. Как и Татьяна Николаевна, я тоже испытываю
На байдарах, на вельботах, зимой - на собаках я неоднократно проезжал вдоль Чукотского побережья. Я уже знаю здесь каждый утес, каждый заливчик, каждое чукотское селение на всем пути, растянувшемся на две тысячи километров. И уж обязательно в каждом селении у меня есть один-два приятеля.
Мне тоже, как и учительнице, хочется взглянуть с борта парохода на ставшие мне родными берега обширной Чукотской земли.
Туман все закрыл. Татьяна Николаевна ушла спать, штурман танцует и, вероятно, скоро встанет на вахту.
Николай Павлович опять предлагает сыграть в шахматы. Я принимаю вызов.
В тесной каюте мы пристраиваем на чемодане шахматную доску и молча начинаем двигать фигуры. Пароход словно стоит в гавани - не шелохнется.
– Николай Павлович! Вы хотя бы здесь сняли бинокль и "лейку", - говорю я ему.
– А что, это мешает вам играть?
– Нет, вам мешает.
– В таком случае прошу не беспокоиться. Гардэ!
Николай Павлович прекрасный шахматист, но сейчас он играет рассеянно. Он признался мне, что все чаще и чаще его мысли занимает Татьяна Николаевна.
За игрой мы и не заметили, как пароход перестал давать гудки. В иллюминатор видно, что туман разошелся. Я решил подняться на палубу.
– Нет, я категорически настаиваю еще на одной партии. Вы не имеете права отказываться от реванша, - строго потребовал мой партнер.
Фигуры опять, в седьмой раз, заняли свои места.
Вдруг как-то необычно загудел "Ангарстрой".
– Сигнал приветствия, - держа коня в воздухе, сказал Николай Павлович.
С несвойственной ему торопливостью он вылез из-за чемоданов, уронил фигуры и выбежал из каюты. Вслед за ним побежал и я.
Стояла чудесная белая ночь. Горизонт был чист, по левую сторону борта тянулись хмурые, но величественные берега Чукотки; откуда-то слышался беспрерывный пронзительный вой сирены. Следов тумана уже не было. Это одно из свойств чукотских туманов: внезапно наползать и не менее внезапно исчезать.
Мы взбежали на капитанский мостик.
– Чукотская шкуна встретилась, - сказал капитан.
– Салют приветствия дал ей, а она вон беспрерывно воет почему-то, повернула и гонится за нами. Может быть, сообщение какое у них?
Белая, как чайка, двухмачтовая шкуна действительно гналась за "Ангарстроем", отставая все больше и больше. Николай Петрович
– По борту надпись "Октябрина".
Капитан отдал команду в трубку машинного телеграфа, "Ангарстрой" замедлил ход и вскоре остановился. "Октябрина" подошла к борту и казалась маленьким теленком рядом с ездовым оленем. На палубе ее стояло человек двадцать парней и девушек из чукотских и эскимосских селений.
Капитан подошел к борту и спросил:
– Что такое?
Из рулевой будки шкуны вылез пожилой человек в замасленной робе, в роговых очках с синими стеклами и радостно проговорил:
– Здравствуй, русский капитан! Я тоже капитан, "Октябрины".
– Здравствуй, здравствуй, товарищ капитан! Что ты хочешь?
– спросил его капитан "Ангарстроя".
– Ничего. Только хочу сказать: здравствуй.
Два капитана стояли друг против друга, оба улыбались, и хотя улыбки их были вызваны разными мыслями, но у обоих было неподдельно хорошее чувство друг к другу.
И вдруг капитан "Октябрины", повернувшись, заметил меня. Назвав мою фамилию, он прокричал:
– Какомэй!
Я узнал в нем моего давнишнего приятеля - председателя поселкового совета Ульвургына.
– Куда идет шкуна, Ульвургын?
– Ликвидаторов развожу, а завтра опять на кульбач.
Нас перебил капитан "Ангарстроя":
– Ну, товарищ капитан, стоять я не могу. До свидания!
– сказал он.
– До свидания, до свидания!
– замахал руками Ульвургын.
Замахали и пассажиры "Октябрины". Прикинув, что "Октябрина" скорей доставит меня на культбазу, я решил сойти с парохода. Быстро спустившись по штормтрапу на палубу "Октябрины", я крикнул:
– Николай Павлович, оставляю свои вещи на ваше попечение. Буду вас встречать в заливе Лаврентия. Извинитесь перед Татьяной Николаевной, что не разбудили ее. Видите - некогда!
Но учитель, кажется, не слышал меня. Он беспрерывно щелкал "лейкой" и, когда у него вышел последний кадр, торопливо стал вкладывать новую катушку.
Машины "Ангарстроя" загрохотали, и он, отделившись от "Октябрины", пошел своим курсом.
"Октябрина" покачивалась на волне, образованной винтом парохода. Теперь можно было считать, что я попал наконец домой.
– Пойдем, пойдем в каюту, - вцепившись в мою руку, сказал Ульвургын.
Он шел по палубе характерной балансирующей походкой, какой ходят моряки.
– Только пахнет здесь, - словно извиняясь, проговорил Ульвургын. Теперь охотимся за моржами на шкуне. Мясо таскаем, поэтому пахнет, продолжал он говорить, морща нос, как будто сам очень страдал от невыносимого запаха моржатины.