Чукотка

Семушкин Тихон Захарович

– Благодарю, но, кажется, я склонна к тому, чтобы идти на боковую. Надо выспаться.

– Правильно, правильно, Татьяна Николаевна!
– В голосе Николая Павловича послышались нотки ревности.

Татьяна Николаевна встала.

– Ну, товарищи, - сказала она, - мне пора бай-бай.

Помахав рукой, она ушла.

Вот уже который раз я приезжаю на Чукотку. Сколько здесь у меня знакомых, друзей, которые своей непосредственностью и теплотой отношения привязали меня к себе. Как и Татьяна Николаевна, я тоже испытываю

какое-то необыкновенное чувство, приближаясь к этим хмурым берегам.

На байдарах, на вельботах, зимой - на собаках я неоднократно проезжал вдоль Чукотского побережья. Я уже знаю здесь каждый утес, каждый заливчик, каждое чукотское селение на всем пути, растянувшемся на две тысячи километров. И уж обязательно в каждом селении у меня есть один-два приятеля.

Мне тоже, как и учительнице, хочется взглянуть с борта парохода на ставшие мне родными берега обширной Чукотской земли.

Туман все закрыл. Татьяна Николаевна ушла спать, штурман танцует и, вероятно, скоро встанет на вахту.

Николай Павлович опять предлагает сыграть в шахматы. Я принимаю вызов.

В тесной каюте мы пристраиваем на чемодане шахматную доску и молча начинаем двигать фигуры. Пароход словно стоит в гавани - не шелохнется.

– Николай Павлович! Вы хотя бы здесь сняли бинокль и "лейку", - говорю я ему.

– А что, это мешает вам играть?

– Нет, вам мешает.

– В таком случае прошу не беспокоиться. Гардэ!

Николай Павлович прекрасный шахматист, но сейчас он играет рассеянно. Он признался мне, что все чаще и чаще его мысли занимает Татьяна Николаевна.

За игрой мы и не заметили, как пароход перестал давать гудки. В иллюминатор видно, что туман разошелся. Я решил подняться на палубу.

– Нет, я категорически настаиваю еще на одной партии. Вы не имеете права отказываться от реванша, - строго потребовал мой партнер.

Фигуры опять, в седьмой раз, заняли свои места.

Вдруг как-то необычно загудел "Ангарстрой".

– Сигнал приветствия, - держа коня в воздухе, сказал Николай Павлович.

С несвойственной ему торопливостью он вылез из-за чемоданов, уронил фигуры и выбежал из каюты. Вслед за ним побежал и я.

Стояла чудесная белая ночь. Горизонт был чист, по левую сторону борта тянулись хмурые, но величественные берега Чукотки; откуда-то слышался беспрерывный пронзительный вой сирены. Следов тумана уже не было. Это одно из свойств чукотских туманов: внезапно наползать и не менее внезапно исчезать.

Мы взбежали на капитанский мостик.

– Чукотская шкуна встретилась, - сказал капитан.
– Салют приветствия дал ей, а она вон беспрерывно воет почему-то, повернула и гонится за нами. Может быть, сообщение какое у них?

Белая, как чайка, двухмачтовая шкуна действительно гналась за "Ангарстроем", отставая все больше и больше. Николай Петрович

уже разглядывал ее и, не отнимая от глаз бинокля (пригодился все-таки!), сказал:

– По борту надпись "Октябрина".

Капитан отдал команду в трубку машинного телеграфа, "Ангарстрой" замедлил ход и вскоре остановился. "Октябрина" подошла к борту и казалась маленьким теленком рядом с ездовым оленем. На палубе ее стояло человек двадцать парней и девушек из чукотских и эскимосских селений.

Капитан подошел к борту и спросил:

– Что такое?

Из рулевой будки шкуны вылез пожилой человек в замасленной робе, в роговых очках с синими стеклами и радостно проговорил:

– Здравствуй, русский капитан! Я тоже капитан, "Октябрины".

– Здравствуй, здравствуй, товарищ капитан! Что ты хочешь?
– спросил его капитан "Ангарстроя".

– Ничего. Только хочу сказать: здравствуй.

Два капитана стояли друг против друга, оба улыбались, и хотя улыбки их были вызваны разными мыслями, но у обоих было неподдельно хорошее чувство друг к другу.

И вдруг капитан "Октябрины", повернувшись, заметил меня. Назвав мою фамилию, он прокричал:

– Какомэй!

Я узнал в нем моего давнишнего приятеля - председателя поселкового совета Ульвургына.

– Куда идет шкуна, Ульвургын?

– Ликвидаторов развожу, а завтра опять на кульбач.

Нас перебил капитан "Ангарстроя":

– Ну, товарищ капитан, стоять я не могу. До свидания!
– сказал он.

– До свидания, до свидания!
– замахал руками Ульвургын.

Замахали и пассажиры "Октябрины". Прикинув, что "Октябрина" скорей доставит меня на культбазу, я решил сойти с парохода. Быстро спустившись по штормтрапу на палубу "Октябрины", я крикнул:

– Николай Павлович, оставляю свои вещи на ваше попечение. Буду вас встречать в заливе Лаврентия. Извинитесь перед Татьяной Николаевной, что не разбудили ее. Видите - некогда!

Но учитель, кажется, не слышал меня. Он беспрерывно щелкал "лейкой" и, когда у него вышел последний кадр, торопливо стал вкладывать новую катушку.

Машины "Ангарстроя" загрохотали, и он, отделившись от "Октябрины", пошел своим курсом.

"Октябрина" покачивалась на волне, образованной винтом парохода. Теперь можно было считать, что я попал наконец домой.

– Пойдем, пойдем в каюту, - вцепившись в мою руку, сказал Ульвургын.

Он шел по палубе характерной балансирующей походкой, какой ходят моряки.

– Только пахнет здесь, - словно извиняясь, проговорил Ульвургын. Теперь охотимся за моржами на шкуне. Мясо таскаем, поэтому пахнет, продолжал он говорить, морща нос, как будто сам очень страдал от невыносимого запаха моржатины.