Чужак
Шрифт:
— А вот в чем. Что случится, если звоночек сработает тогда, когда Грег будет сидеть с нами у костра? Что если он начнет убивать нас одного за другим?
Я вздохнул и покачал головой.
— С вами я ничего не чувствую. Ни с вами, ни с теми, кого мы нашли сегодня. Инфицирован был только Рональд.
— Это сейчас. — Зак говорил тоном прокурора, изобличающего преступника в зале суда. — Но где гарантия, что этого не случится в будущем? Что если завтра ты учуешь симптомы в ком-то из нас? Или у тебя испортится настроение, и ты решишь, что я, Тони или любой другой подхватил эту чертову трясучку?
— Зак, ты не…
—
— Все не так, — сказал Бен.
— Это ты так говоришь. Неужели вы не понимаете? — Зак-прокурор обращался к судье и жюри присяжных. — Позволить Грегу остаться с нами то же самое, что сесть на мину замедленного действия. Сегодня все хорошо, и завтра все хорошо, и через месяц все хорошо, но потом может придти день, когда Грег почувствует это… понимаете, о чем я говорю? Мы будем сидеть у костра, не зная, что он скажет в следующую минуту: попросит передать соль или «Эй, Тони, тебе пора встретиться с Создателем». Вы готовы жить в такой неопределенности?
— Но в том, что говорит Бен, тоже есть смысл, — указала Микаэла. — Грег может стать нашим лучшим оружием. Если он распознает инфицированных прежде, чем они становятся опасными, то у нас появляются дополнительные шансы на выживание.
И снова холодный голос Зака.
— Ты так говоришь, пока он не обнаружил трясучку у тебя или у Тони, или у Бена.
Микаэла не сдавалась.
— Я считаю, Грег Валдива должен остаться.
— А я говорю, что он должен уйти. Тони? ты как считаешь?
— Может, просто заберем у него оружие? — предложил Тони. — Тогда он ничего не сможет сделать.
Я вздохнул.
— Это не выход. Если я что-то почувствую, то убью человека голыми руками.
— Вот черт.
— Я ничего не могу с собой поделать, Тони. Во мне сидит что-то, что нельзя остановить.
— Хорошо, — сказала Микаэла. — Сейчас Грег безоружен. Отпустите его.
Настроение собравшихся в гараже постепенно менялось. Люди успокаивались. Тони и Зак опустили ружья и отступили, я повернулся и посмотрел на них. Они смотрели на меня. Вглядывались, пристально и напряженно. На их лицах застыло выражение, хорошо знакомое мне по Салливану. Люди боялись. Боялись того, что сидело внутри меня, того, что позволяло мне заглядывать в них и находить болезнь. Боялись, что я увижу ее в них. Сейчас этой кучке кочевников поневоле предстояло решить, что со мной делать.
Они посчитали, что мне лучше подождать за дверью. Подождать результатов голосования. Останусь я или уйду. Или…
Когда я вернулся с охапкой веток и подбросил их в костер, то сразу заметил смущенные лица Тони и Микаэлы. Зак, конечно, объяснил все возможные последствия и опасности. Не думаю, что ему так уж хотелось проводить жесткую линию. Отчасти я соглашался с Заком: да, оставлять такого человека, как я, в группе опасно. Если бы я обнаружил болезнь в любом из них, я бы убил. Черт возьми. ЭТО было сильнее меня. Я не мог удержаться от того, чтобы не убивать. Разве можно запретить собаке, почуявшей крысу, преследовать добычу?
Как всегда с наступлением темноты выставили часового. Интересно, не поручили ли ему приглядывать за мной, пока там, за закрытой дверью мастерской,
Я пошевелил угли веткой — сноп искр взмыл в ночное небо и они затерялись между ярко сияющими звездами. Воздух был теплый, в свете костра металась мошкара. Некоторые мотыльки подлетали к огню слишком близко, и, опалив крылышки, беспомощно падали на землю. Ими тоже управляли инстинкты. Неведомая сила, заключенная в хрупких телах насекомых, заставлявшая их лететь на огонь. И то, что они обгорали или погибали, не имело абсолютно никакого значения. Большинство живых существ живут, подчиняясь инстинктам. Птицы улетают зимовать в жаркие страны, медведи впадают в спячку. В определенное время наступает брачный сезон. Я ничем не лучше и не хуже. Мной тоже правит инстинкт.
Через пару часов, ближе в полуночи, двери мастерской, наконец, открылись. В дверном проеме возник силуэт Микаэлы. Она стояла, глядя на меня, держа ружье в руке. Похоже, собрание приняло какое-то решение.
29
Валдива, на колени… лицом к канаве… Бац… и пуля вгрызается в мой мозг. Зак спихивает мое тело в канаву. Все, ты дохляк… корми крыс.
Скажу честно, именно такой сценарий дальнейших событий промелькнул у меня в голове, когда Микаэла переступила порог мастерской. Другие вышли тоже, выстраиваясь в шеренгу у нее за спиной. Сухой треск сучьев в костре превратился в моих ушах в пистолетные выстрелы. Искры взлетали в ночное небо, и казалось, даже звезды затаили дыхание, ожидая, что будет дальше.
— Ну и что? — спросил я. — Дадите мне досчитать до десяти, прежде чем начнете стрелять?
— Грег… — огорченно произнесла Микаэла. — Нет, ничего такого не будет.
— Неужели?
— Но мы должны принимать решения, исходя из интересов всей группы.
— Пока я тут сидел… в общем, вариантов у вас немного. — Я обращался не только к Микаэле, но и ко всем остальным. — Всего три. Первый: позволить мне остаться с вами. Не думаю, что вы пойдете на это. Второй: вышвырнуть меня. Третий: пустить мне пулю в лоб.
— Грег…
— В конце концов, если вы меня прогоните, то я ведь всегда могу вернуться.
— А теперь подожди минутку, Грег. — Ее глаза полыхнули злостью. — Нам это далось нелегко. Но приходится решать, как лучше. Мы уже принимали чужаков, которые были инфицированы. Мы просыпались ночью от того, что они пытались убить нас. Понимаешь? Посмотри сюда!
Я никак не ожидал, что она сделает то, что сделала.
Микаэла шагнула вперед, схватила мою руку и притянула к своей голове.
— Пощупай! Чувствуешь рубец? Это шрам. Одна милая четырнадцатилетняя девчушка попыталась раскроить мне череп гаечным ключом. Да, конечно, поначалу все было отлично. Мы сидели, болтали… Она выглядела абсолютно нормальной. Да, мы ее не знали. Да, она могла быть зараженной. Но не было никаких симптомов. Мы не могли ее прогнать, не могли обречь на голодную смерть. Мы не звери. Наша группа приняла ее, накормила, а через неделю она свихнулась и напала на меня. Тони пришлось вогнать в нее три пули, прежде чем… — Микаэла говорила быстро, сердито и вместе с тем в голове звучала боль. Огромная слеза повисла на ресницах, потом медленно скатилась по щеке. — Она была как дикая кошка. Теперь ты понимаешь, Грег, как нелегко нам принимать такие решения?