Чужестранцы
Шрифт:
Возможно, Наставник будет против этой тетради. Но он не знает язык солнца, столь сильно он ненавидит верхнее светило. Меня научили этому языку другие, прежде чем ушли в Пустоту. Я верю Наставнику, ибо не знаю множества коловращений времени никого, кроме него, но стану писать, как пишут сверху, дабы он не прочитал и не понял.
Пусть эта тетрадь станет второй моей главой. Клетью для разума.
Наверно, стоит писать сюда как можно чаще».
Охотник оторвался от чтения и посмотрел на солнце. Пора было уходить, дабы пройти хоть какое-то расстояние до заката. Бродить ночью по горам было не слишком-то
В тот час Вана сам до конца еще не понимал, какой чудесный артефакт попал в его руки. Мысли сына того народа, у которого, как полагали все до сего дня, вообще не было мыслей, что уж тут говорить про язык, буквы и письменную культуру. И тут – заметки. Подробные. Запись за записью, мысль за мыслью. Охотник уже смутно предвкушал, какие барыши ему светят, стоит прийти с этой книгой к какому-нибудь из придворных ученых.
Но сейчас действительно важна была только охота.
С плато так же, как и из пещеры, был только один выход: неровная тропка. И один путь – вниз, до развилки. Одна из них вела в поселья, откуда пришел Вана, а другая – к старому, медленно зарастающему тиной озеру. Значит, нелюдь отправился именно туда. Другого и быть не могло.
Вана начал спускаться по тропе, насвистывая песенку.
Удивительно, каким же простым пока выходило все дело. Не нужно было даже брать след.
К озеру он добрался уже на закате.
Конец весны: ночи были коротки, а значит, если идти целый день, то все равно нагонишь нелюдя, который может перемещаться только ночью. По идее.
Впрочем, нелегкая доля охотника предполагала в немалой степени полагаться на случай.
Перед сном Вана снова начал читать эту странную, не человеком, но чудовищем написанную книгу, сквозь строчки которой сквозила какая-то похожая на детскую непосредственность.
«Запись вторая.
Еды оказалось не так много, как мы изначально предполагали. Видимо, придется ночью идти в деревню, наверх. Наставник хочет попасть в чертог кур и захватить если не птицу, то хотя бы ее плоды».
Усмехнувшись словосочетанию «чертог кур», Вана отметил про себя, что, видимо, не только шрифт, но и содержание книг с поверхности, которые читал нелюдь, было весьма и весьма старомодным.
«Все еще скрываю от наставника эту тетрадь.
До каких же низменных глубин пал Народ!
Запись третья (сбивчивым почерком).
Мне кажется, что мир треснул. Наша ночная вылазка оказалась неудачной. Собаки подняли переполох. Наставника ранили трезубым копьем в живот. Не знаю, в моих ли силах его спасти. Мы ушли слишком далеко от старых стоянок. Боюсь, что Наставник не дойдет.
Будет ли рациональным его добить?
Запись четвертая.
Вывожу эти строки дрожащей рукой. Я сам принял свой венец Последнего. Наставник пал от моего удара. Он долго мучался и, наконец, заслужил свой, обретенный в Пустоте покой. Весь вчерашний день он бился в лихорадке. Рациональные принципы, остатки величественного скелета Народа… Нет смысла расходовать драгоценные припасы на бесполезные части общества. Ампутация. Вот что я совершил.
Хотя я все еще испытываю сомнения. Это неправильно. Алгоритмы, поющие внутри головы, говорят, что не должно быть сомнений. Путь Народа, путь
Мой долг – долг Последнего.
Почему же люди так ненавидят нас? Почему просто не могут занять свое справедливое место в мире? Наверно, в этом есть что-то глубоко свойственное ничтожным, отжившим свое алгоритмам существование. Вся парадигма человечества давно должна была смениться чем-то новым. Впрочем, теперь все эти размышления не имеют ровным счетом никакого смысла. Разве что кто-то в будущем решит повторить судьбу и незримый подвиг Народа перед непрерывным законом развития всего сущего… Но тогда, полагаю, они должны будут до всего дойти сами.
Странно, кажется, я очень сильно изменился за прошедший день. Возможно, лишь теперь все, заложенное в меня наставниками и теми, кто был прежде, наконец дало всходы. Наверно, лишь теперь я работаю правильно, как нужная деталь в механизме. Последняя деталь, все еще вращающая шестерни.
Рука теперь совсем не дрожит.
Я – Последний. Возможно, именно в этом и заключается мое следование. Сидеть во мраке пещеры и ковырять угольком, оставшимся от лучины, летопись последних дней Народа.
И все-таки – как же низко мы пали.
Запись пятая.
Заметил за собой, что со временем начинаю записывать все более и более сложные словесные конструкции. Развивает ли это письмо меня? И стоит ли развиваться тому, кто все равно не передаст накопленное кому-то еще?
Почему все собратья, ведомые мне и неведомые, сгоревшие на солнце и сгинувшие во мраке пещер, все те, чьи следы остались в алгоритмах моего разума, ни разу не писали книг? Ничего не рисовали? Ничего не создавали? И почему к этому так стремлюсь я, регулярно отдавая этой сшитой стопке бумаг самое ценное, что у меня есть – мысли?
Теперь, неся на своих плечах ношу всего Народа, я должен быть ответственен и совершенен как никогда. Дабы, растворяясь в пустоте, осознавать, что деяния наши были не напрасны.
Народ появился много веков назад. Алгоритмы и книги с поверхности гласят, что некогда мы жили среди людей. И что еще удивительнее – мы были людьми. Величайшими людьми своего века, раз уж решили возложить на себя тяжесть пути разума. Но другие люди были слишком примитивными, слишком телесными, подверженными страстям и эмоциям. Разум людской был слишком отличен от наших отточенных механизмов для мышления, он был облеплен лишними чувствами и мыслями. Люди обладали душой и поэтому были неэффективны. По сравнению с нами они лишь грязь на структурированных волнах мироздания.
Воистину, велики были ненависть и отвращение первых из Народа к этим существам, раз до сих пор память доносит до меня отголоски таких чувств к тем, кто странствует под солнцем.
Народ же отрекся от собственных душ, заменив их тем, что было более совершенно – алгоритмами. Увы, бремя плена человечности продолжило преследовать нас, и дети Народа рождались людьми. Лишь долгие годы тренировок, выжигающих из разума и тела все, лишенное рациональной обоснованности, могли породить новую, достойную часть социального механизма. Увы, сам я не до конца прошел это обучение из-за гибели Наставника, однако, вполне осознав и себя как часть целого, и алгоритмы как часть целого в себе.