Цифровые грезы

Сольдан Эдмундо Пас

Однако печаль длилась недолго — его реальность тоже была частью реальности страны, полной контрастов и неравенства. Что он мог поделать? Может, отбросить цинизм, но это так трудно…

На лице мамы появились новые морщинки (ее муж остался в саду и проигнорировал гостя). Себастьян слушал ее рассказ о сельской жизни без газет, но с огромным количеством телевидения и видео. Поинтересовался маминым здоровьем — она отлично выглядела, хотя курила все больше — и попросил посмотреть свои детские фотоальбомы. Мама вернулась с «минольтой» и попросила повторить последний жест.

— Который?

— Когда высунул язык во время разговора. Очаровательно.

К Себастьяну

прицепился этот жест во время просмотра матчей Марадоны. Никки терпеть его не могла и каждый раз, когда Себастьян, забывшись перед компьютером, высовывал язык, она зажимала его между пальцами и обещала как-нибудь чикнуть ножницами.

Себастьян послушно высунул язык и подождал, пока не раздался щелчок затвора камеры. Сколько подобных фотографий, подумал он, кажущиеся такими спонтанными и естественными на самом деле оказывались повторением уже свершившейся несколько минут назад реальности. Сколько в фотоальбомах искусственного, сколько театра.

Он страшно удивился, увидев себя на детских снимках пухленьким и светловолосым. Себастьян совершенно не помнил, чтобы ему доводилось видеть эти фотографии раньше, не говоря уже о том, что не имел представления о моментах, в которые эти фотографии были сняты. А еще говорили, что у него «фотографическая память». Что теперь значит «иметь фотографическую память»? В наши дни самовыражение быстро становилось анахронизмом — детали фотографий легко изменялись и уже не отражали с прежней точностью тот миг, когда была нажата кнопка фотоаппарата, и находящихся в кадре людей (да и сами люди вполне могли оказаться цифровыми персонажами).

Может быть, выражение «иметь фотографическую память» ныне имело смысл «иметь легко корректируемую память»? Но тогда это масло масляное — любые воспоминания, так или иначе, корректируются временем.

Себастьян безуспешно пытался разыскать фотографии отца. Но новый мамин муж сжег их, не оставив ни одной.

— Что? Ты что, шутишь?

— Нет, правда, сынок. Ты же знаешь, какими ревнивцами могут быть мужчины.

— Но эти фотографии принадлежали не только тебе, но и мне.

— Знаешь, может, оно и к лучшему. Ни к чему привязываться к прошлому.

— Не в этом дело.

— А в чем же?

Себастьян развернулся и уехал, бормоча ругательства в адрес «этого идиота» и матери.

Но стоило ему вернуться домой, как он тут же раскаялся и позвонил маме. Услышав его голос, она расплакалась. Себастьян извинился и: «пожалуйста, не пропадай, пиши мне почаще». А еще попросил поменьше курить. Он повесил трубку, и боль, причиненная эти глупым сожжением воспоминаний, овладела им с новой силой. Он никогда не сможет до конца простить мать за то, что она натворила.

Себастьян обожал рассматривать фотографии своего медового месяца. Он задумывался о следующей вылазке на Карибы — на Арубу или на Каймановы острова, где в кристально чистых водах можно нырять с аквалангом и плавать бок о бок с рыбками самых экзотических расцветок. Может, пустить на это следующую зарплату в Цитадели? Нет, слишком безответственно. Сначала нужно погасить долги.

До выключателя в ванной руки так и не дошли — бедняга до сих пор оставался сломанным. Иногда Себастьян просыпался по ночам и его охватывал леденящий ужас при виде пробивающегося в щель света — ему мерещилось, что в дом забрался чужак. Тогда он спросонья пытался нащупать под подушкой несуществующий пистолет и только спустя несколько минут, облегченно вздохнув, понимал на-конец в чем дело.

Его суточная доза аспирина колебалась между четырьмя и восемью таблетками. Правое колено отказывалось утихомириться

и болело без устали. Да и сердце стало пошаливать. А иногда Себастьян пыхтел и задыхался, словно астматик. Просыпался заполночь и больше не мог заснуть. Но в то же время отчаянно не желал признавать себя ипохондриком. В прошлую субботу в «Tomorrow Now» они с Никки основательно набрались и, закрывшись в туалете, сделали себе по несколько дорожек. Себастьяна пробрало не так сильно, как Никки — может, потому что он не слишком хорошо умел вдыхать кокаин. Они в обнимку сидели у барной стойки и потягивали коктейль из текилы — кажется, кукарачас, — слушали техно (электронные голоса, словно мантру твердящие одно и то же — Take California, Take California — стандартный навязчивый ритм, словно диск заело, как старую виниловую пластинку, а диджей, как, впрочем, и извивающийся на танцполе молодняк, этого не заметил) и остановившимися взглядами пялились на спроецированные на стены насквозь пропахшего травой заведения психоделические слайды. Себастьян поднял глаза и увидел на экране телевизора Майкла Джордана (его кожа отливала оранжевым, телевизор явно нуждался в настройке), переведя глаза на Никки, он застал ее за разглядыванием вызывающего выреза на блузке какой-то девицы на вид не старше восемнадцати (грива коротких светлых волос, что-то наподобие младшей сестры Валериа Мэца). Девчонка, небрежно тиская в пальцах сигарету, явно заметила этот взгляд, и не особенно стесняясь своего спутника — юнца с прыщавыми щеками, в открытую кокетничала с Никки, подмигивая и улыбаясь. Себастьян отвесил жене легкий подзатыльник.

— В чем дело?

Никки жестом поманила девчонку, та перекинулась с юнцом парой фраз и двинулась по направлению к ним.

— На что спорим, — прошептала Никки, — мы сможем ее снять. Хочешь пари?

— Никки!

Он как-то говорил, что при определенных обстоятельствах мог бы согласиться осуществить ее фантазию. Но женщина должна быть проституткой. Все должно происходить в другом городе, а лучше в другой стране, чтобы избежать возможности случайной (или неслучайной) встречи в будущем. Мы сделаем это один раз, один и точка. Потому что это ящик Пандоры. А вдруг тебе понравится? Или мне? И только при этих обстоятельствах и ни при каких иных.

Девчонка подошла. Она застенчиво улыбалась, словно смущаясь от неожиданного прикосновения к некоему таинственному волшебству, что вот-вот обещает свершиться, а ее только что пригласили на сцену принять в нем участие. Скобки пухлых губ в стиле Джины Гершон. Никки чмокнула ее в щеку, представилась сама, представила Себастьяна и затем спросила ее имя.

— Вара, — высокий детский голос на фоне несущегося из колонок воя сирен и змеиного шипения.

Take California!

Себастьян хотел пойти на попятный, но понял, что уже поздно. Он позволит всему идти своим чередом, как слабовольный дурак или — что еще хуже — как трус. Он скользил взглядом по складке губ и думал, что еще пара дорожек ему бы не помешала.

Вара на время вернулась к своему приятелю и, пока Себастьян пил и набирался духу, продолжала перемигиваться с Никки. Под конец они втроем вышли на улицу. Им пришлось пройти порядка двух кварталов в поисках такси; каблучки Никки с отчаянной решимостью втыкались в мостовую, вся троица нервно хихикала.

Его разбудил звук работающего телевизора — из гостиной доносились голоса Пьолина и Сильвестре. Себастьян сел в постели, потянулся, протер глаза и увидел обеих женщин, мирно спящих спина к спине. Он подскочил и вылетел из спальни, пытаясь не вспоминать о том, что так непросто было забыть.