Цифровые грезы
Шрифт:
— Дядя, улыбочку!
Пришлось нацепить гримасу, выражавшую полное и беспредельное счастье. При виде племянницы с «геймбоем» в руках ему открылось будущее: эти ребята с самого начала привыкают относиться к фотографии по-иному; для них полученное изображение — это не конечная цель, а лишь точка отсчета, самое начало. Щелчок камеры — не финиш, а только старт. Лет через десять поколение его племянницы будет смеяться над страстями, которые бушуют вокруг этой темы сегодня.
Патрисия провела экскурсию по новым помещениям агентства. Компания изрядно выросла и теперь занимала два этажа, В коридорах сновал персонал, несколько представителей беспокойной и старательной молодежи, творческие работники с сотовыми
— Не жалеешь, что ушел?
— По правде говоря, нет.
— Гордец хренов.
Смуглая девушка в очках и туфлях на таких тонких и высоких шпильках, что больше походили на штыри для охоты на вампиров, протянула ей фотографию модели в бикини, которую собирались поместить на рекламный календарь одной из авиакомпаний. Патрисия внимательно осмотрела снимок и попросила, чтобы увеличили глаза и сузили талию. Затем они снова вернулись к ней в кабинет.
Наталья фотографировала плакат — развалившийся в снегу полярный медведь. Себастьян подошел поближе и прочитал надпись в нижнем правом углу: «Каникулы в Антарктике». Что-то не так. Только вот что?
Патрисия расписала ему амбициозный план: согласно ее словам, они в три месяца могут заполо-нить страну Цифровыми Созданиями. Кто-то может покупать и коллекционировать кукол с взаимозаменяемыми телами и головами, кто-то календари, открытки и плакаты. Они договорятся с порталом, который будет предлагать их продукцию on-line.
Это придется сделать, даже если тебе не очень хочется, — заявила исполненная энтузиазма сестра. — Не мы — так другие. Патента у тебя нет, тор-гового знака тоже. Ты не защищен даже фиговым листком. Тебе кажется, что это только вопрос денег, но тут речь идет и о самозащите.
Патрисия права. Он мог бы подумать над ее предложением раньше, и не пришлось бы связываться с Цитаделью. Он вынужден был так поступить, чтобы подзаработать и иметь возможность предложить Никки… Но это не оправдание. Он прекрасно знает, что основным мотивом его согласия на работу в Цитадели были не деньги.
— Сколько?
— Fifty-fifty [44] .
Себастьян представил себе Цифровых Созданий, заполонивших весь город и всю страну. Химеры повсюду. Куклы с телом Ракель Уэлч и головой Че в рюкзаках школьников (рыжая девчонка щелкает их на свой «гёймбой»). Вгоняющие в дрожь календари — голова Варгас Льосы и тело Маргарет Тэтчер. Открытки с телом Монтенегро и головой добряка-мэра.
44
Пятьдесят на пятьдесят (англ.)
Это уже слишком. Заявив Патрисии, что он не согласен, Себастьян выскочил из офиса, хлопнув за собой дверью.
На следующий день Исабель вела себя так, будто в прошлый раз между ними ничего не происходило. Она отдала ему папку и попрощалась.
Себастьян остановился в дверях. Он собирался что-то сказать, но Исабель знаком попросила его молчать. Затем бросила быстрый взгляд вправо, влево и на потолок, словно пытаясь удостовериться, что их не записывают. Ее губы сложились в беззвучное слово: «У-хо-ди-те». И снова: «У-хо-ди-те». По-крайней мере, так показалось Себастьяну. Отсюда? Из Цитадели?
Исабелъ развернулась и направилась к столу. Себастьян вышел из кабинета, на ходу разглядывая содержимое папки.
На этот раз его заданием было уничтожить дядю Юргена. Юрген, легенда его детства, который время от времени приезжал за своим племянником в Дон Боско на красном мотоцикле с коляской, вызывая жгучую зависть ребят. Он был такой славный, всегда делился сладостями и катал по кругу, пока ребятня толкалась в ожидании родителей. Себастьян надевал шлем и представлял себя вторым пилотом
Сидя в своем кабинете в Цитадели и глядя на фотографию дяди Юргена, Себастьян не мог оторвать глаз от его широкой искренней улыбки — единственный штатский среди толпы пьяных военных — и задавал себе один и тот же вопрос: почему, черт побери, он с легкостью переписывал прошлое других людей и был не в состоянии сделать то же самое с прошлым дяди? Может, потому что его жизнь — это его жизнь, а жизнь других людей — это жизнь других людей. Единственное, в чём Себастьян был совершенно уверен, — он не способен стереть с этих снимков дядю Юргена. Он не хотел добивать его, заканчивая работу своих собратьев по цеху.
Себастьян подумал, что сегодня ночью, под вой котов под окнами и разборки соседей этажом выше, под гром грозы в небе, он все расскажет Никки. Расскажет с самого начала, заикаясь и время от времени задыхаясь от нехватки воздуха. Он сделает это, уставившись в пол или не сводя глаз со свадебных фотографий или фотографий их медового месяца, вспоминая об обещании быть откровенными друг с другом. Он будет смотреть в потолок или еще куда-нибудь, лишь бы не встречаться взглядом с ее глазами на строгом лице с тонкими бровями вразлет. Признается в толкнувших его на это глупых причинах — экономических и творческих, об ошибочном желании принять участие в чем-то более значительном, чем перекраивание газетных фотографий. Он сделал это ради нее и ради него самого, но теперь он сожалеет и ему страшно. Он попросит прощения за то, что так долго скрывал от нее эту тайну и скажет, что готов понести любое наказание, но, пожалуйста, пусть она поможет ему найти выход из ситуации.
Она с карандашом в руках станет приводить в порядок их расходы за прошлый месяц и, с жалобами на огромные долги, сердито подожмет губы. Засунет кончик карандаша в рот, начнет его грызть. Пригладит волосы. Потрет нос. К тому моменту секунды в их комнате станут плестись медленнее минут, по радио Мигель Босе будет петь песню Сильвио Родригеса, что-нибудь вроде «надвигаясь, давили причины — непобедимая повседневность». Прогрохочет гром, соседи со стонами займутся любовью.
Она встанет, и Себастьян приготовится к мелодраматической сцене и принятию заслуженных упреков и обвинений. Он как наяву видел превращение Никки в оранжевую рыбкумеченосца на фоне лесного пожара.
— Что ты собираешься делать? — наконец спросит она странным, слегка сдавленным голосом (словно в это время на ее языке за право прозвучать вели сражение тысячи ядовитых фраз, а под шумок проскользнуть на волю удалось лишь самой нейтральной серой мышке).
— Не знаю. Поговорить с той, что меня наняла, наверное. Сказать ей…
— Что сказать? Что отказываешься от работы?
Ради бога, Себас, не глупи. Думаешь, тебе позволят уйти просто так?
— Навряд ли. Но должен же быть какой-нибудь выход.