Цирк мертвецов
Шрифт:
Луи смотрел на неё до тех пор, пока она не опустила глаза, отпивая глоток из своего стакана, тогда он тоже отвернулся от её любопытного взгляда и углубился в изучение роли. В течение следующего часа он дважды оглядывался, и оба раза на лице женщины была написана такая глубокая и искренняя печаль, что он приписал это действию алкоголя.
— Мой отец торговал в розницу. Женской одеждой. У него был магазин на Голливудском бульваре под названием «Мировая мода». Он знал твоего деда, — рассказывал Геллер Луи, в то время как их самолёт медленно двигался по тусклому небу. Ланч
— У него была лучшая подборка журналов в городе. Геллер кивнул:
— Да, я знаю. А теперь там устроили этот чертов бордель. Твой дед, наверное, в бешенстве.
— По-моему, ему всё равно, — соврал Луи, вспоминая бесконечные тирады деда с жалобами на «извращенцев и прочих негодяев», которые заполонили бульвар, отпугивают туристов и убивают очарование тихих голливудских дней тридцатых, сороковых и пятидесятых годов. — Как бы там ни было, сейчас он на пенсии. И не думаю, что он был там хоть раз за последние пять лет.
И это тоже была ложь, потому что в последний раз, когда они говорили по телефону, дед рассказал ему, что несколько дней назад завтракал в «Массо-Фрэнке». «Закончив, я вышел на улицу, и что я увидел? Шлюх, стоящих на моём углу, чьи юбки лишь слегка прикрывали интимные места. На углу Ната, — сказал он с обречённой усмешкой. — Я захотел всё разрушить».
– «Дом любви»! Вот именно, — сказал Геллер, и его энергичный голос вновь вернул Луи в настоящее. Я слышал, что он принадлежит Ларри Гаване, сыну Джека Гаваны.
Луи согласно кивнул, но промолчал, подчёркивая своё безразличие. Его стала утомлять чрезмерная дружелюбность Геллера, казавшаяся ему напускной, в первую очередь именно поэтому он и начал врать. Но за маской безразличия Луи скрывалось предчувствие чего-то дурного, возникшее, когда он услышал имя Джека Гаваны, имя, которое, когда он рос, его отец и его дядя Джин всегда произносили с осторожностью, а дед его никогда не упоминал. Вокруг этой загадочной личности была какая-то тайна, которую Луи не знал, тайна, как-то связанная с исчезновением его бабушки в 1950 году, когда его отцу было всего восемь лет.
Явно гордый собой, Геллер продолжал рассказывать о своём отце и его магазине на Голливудском бульваре. По сравнению с бродвейскими и другими магазинами, расположенными по соседству, магазин Мори Геллера влачил жалкое существование до конца 1950-х, пока не начал торговать оптом раскрашенными вручную мексиканскими рубашками и блузками, которые Мори покупал на фабрике в городе Мехико, принадлежащей немцу по имени Лютер фон Ланг.
— Все считали его нацистом, — рассказывал Геллер. — Но моему отцу было всё равно. Благодаря этому он смог заплатить за наш дом в Брентвуде. В шестидесятых годах страсть по Мексике закончилась, и он перешёл на замшу. «Дом замши Геллера». В семидесятые у него было пять магазинов, в том числе один в Сан-Франциско. Я мог бы сменить отца и встать во главе всего дела, но я предпочёл всё сделать по-своему. — Тут Геллер улыбнулся. — Ты, наверное, именно поэтому стал актёром, не хотел соперничать с папой. Я прав? А твоя мама
— Моя мама умерла, — слегка раздражённо ответил Луи. — Она покончила жизнь самоубийством. Два года назад. Она напилась до смерти.
Жалость, с которой Геллер посмотрел на Луи, была даже оскорбительна.
— Мне очень жаль, — сказал он наконец с ноткой сочувствия в голосе.
— Ничего. У нас были просто хорошие отношения. Не волнуйтесь по этому поводу, — сказал он и щелчком открыл папку с текстом, которая лежала у него на коленях. — Я, пожалуй, почитаю свою роль.
— Да, да, конечно, — ответил Геллер. На его лице появилось выражение официальности. — Когда кастинг?
— В понедельник.
— У тебя талант. Всё будет отлично.
Луи пожал плечами. Кастинг беспокоил его меньше, чем то время, которое он должен будет провести в Лос-Анджелесе с отцом. Он уже разозлился на Рика Хирша, директора проекта. Секретарь Хирша забронировала ему номер в отеле «Бербанк Хилтон», который находился прямо через улицу от студии, но тут позвонил отец и настоял на том, чтобы они вместе остановились в отеле «Беверли-Хиллз».
— Соглашайся. Пообщаемся, — сказал отец за несколько дней до отлета Луи. — Мы не виделись шесть месяцев.
— Пап, мы постоянно разговариваем по телефону.
— Слушай, я горжусь тобой. Я хочу тебя увидеть. Тебе понятно, Луи?
— Мне понятно, — ответил Луи. — Но я больше не ребёнок. Это не…
— Не что…
— Забудь.
— Нет уж. Скажи мне, что хотел сказать. Луи вздохнул.
— Увидимся, когда я прилечу, — сказал он, подождал немного и мягко опустил трубку на рычаг.
— Мы почти дома, — сказал Геллер, глядя в лицо Луи, в то время как их самолёт медленно делал круги над океаном, готовясь зайти на посадку с запада. — Я же говорил, что всё будет хорошо.
— Мы ещё не сели.
Геллер не ответил. Крылья самолёта выровнялись, и с лёгким щелчком показались шасси. Когда колёса коснулись земли, женщина, сидевшая прямо напротив Луи в салоне второго класса, быстро спрятала свой журнал в сумку и проверила, на месте ли талоны на получение багажа. Затем она тихо поблагодарила Господа за удачный перелёт и попросила Его помочь ей беспрепятственно выйти из здания аэропорта с чемоданом. То, что в нём лежало последние шестнадцать лет, всё это время было спрятано на заросшем сорняками дворе её старого дома, который она унаследовала после смерти родителей, но до первой недели июля, когда она решила поселиться в Сидар-Рапидз навсегда, она редко там бывала.
Женщина, а звали её Элис Макмиллан, — стояла правее и чуть позади Луи, беспокойство её постепенно исчезало, а толпа несла их к выходу. Конечно же, ни один из них не знал, что в ноябре 1965 года, за год до рождения Луи, она, его отец и его дядя Джин вместе побывали в ночном клубе на концерте Бобби Фуллера. Той же ночью Элис впервые увидела Шарон Тейт и первый раз коснулась её кожи.
В конце прохода Луи с удивлением увидел шофёра, который держал табличку с его именем, напечатанным большими голубыми буквами. Их глаза встретились, и Луи назвал себя.