Циркачка
Шрифт:
– И если вы так и не узнали, что такое высота. Считайте, что вы в жизни проиграли, – низким голосом отчеканил Влад-журналист.
И я услышал томный вздох миллиона очаровательных зрительниц. Сердце которых раз и навсегда упало к ногам Влада. И я не ошибся.
– Иесли вы никогда не испытывали страха падения. И ликованиявзлета. Если вы никогда не пытались взмахнутькрыльями, и хотя б на миг оторвать от земли ноги. Мневас жаль, – притворно вздохнул Влад. И посмотрелна небо. Словно сам всю жизнь только и делал, что круги над крышами города. – Что ж. Мне вас жаль. Но я вам постараюсь помочь. Я познакомлю вас с человеком. Который
Мое сердце бешено заколотилось. И я яростно взглянул на самодовольную рожу своего товарищам А на голубом экране вспыхнули яркие огни. Они так напоминали звезды ночного неба. И между этими звездами плавно и легко летала моя маленькая Капа. М мне вдруг в этот момент больше всего захотелось, чтобы пропало электричество. Или перегорел телевизор. Или чтобы его, в конце концов, вообще никогда не изобретали. Мне вдруг стало больно смотреть на Капу. Я чувствовал, что она вот так же легко и свободно может выпорхнуть из моих рук. И улететь. Туда, к ночным звездам, даже если они и фальшивые. И никакая сила не сможет удержать ее в моих крепких объятиях. Никакое чудо не сможет помешать ей вырваться из моих рук. И эту свободу. Эту независимость Капы я ненавидел больше всего. Потому что понимал. Что приручить эту девчонку мне не дано. И не дано никому…
А счастливый Влад носился по комнате, потирая руки. И не переставая взахлеб болтать. Несомненно, его репортаж удался. И несомненно я высказал ему свое восхищение.
– С тебя, Влад, получится великий журналист. Я в это верю.
Влад в этом нисколечко не сомневался.
– Она тоже, – улыбаясь добавил он, – она тоже мне так сказала. Я женскому чутью, старик доверяю.
Кто из нас мог тогда предположить. Что этого сильного, самоуверенного, умного и несомненно талантливого человека так сможет обломить судьба? И если бы нам обрисовали его портрет через каких-то жалких семнадцать лет… Его, с потухшими глазами. Небритого, вяло улыбающегося пожелтевшими зубами. И судорожно сжимающего дрожащей рукой рюмку. Мы бы в это ни за что не поверили. Господи! Ну что же! Что же тогда с нами случилось! И кто в этом виноват, Господи!..
А Влад носился по комнате. Такой живой. Такой неотразимо красивый. С греческим профилем. И несомненной голливудской улыбкой, которую он так легко променял на скучные бессмысленные вечера в дешевом ресторанчика. За потемневшей рюмкой в дрожащей руке…
С этого телевизионного вечера я твердо решил никогда не переступать порог цирка. Который я и впрямь не любил. Капа по-прежнему охотно приглашала всех нас на представление. И Влад частенько пользовался ее приглашением. А Гришка там торчал почти каждый вечер. Я же поджидал Капу у выхода. Она мигом находила меня в толпе. И заметив, радостно улыбалась.
– Паганини! – махала она мне рукой. И тут же обиженно поджимала губы. – Ну почему ты сегодня опять на пришел?
Я притворно вздыхал.
– Ты же знаешь, Капа. Я задержался в консерве. Сама понимаешь. Скоро конкурс.
Она смешно морщила нос.
– Все равно ты его выиграешь, Паганини. Я в этом не сомневаюсь.
– А я сомневаюсь. Вот почему и работаю.
И мы с ней потом всегда гуляли по ночному городу. Мы были с ней очень разные. И в тоже время нас с ней связывала необъяснимая сила. Она влекла нас друг к другу с бешеной скоростью. И мы уже не могли допустить. Чтобы хотя бы один вечер, одна прогулка по ночному городу не принадлежала нам.
Однажды мы встретили
– Привет! – она непринужденно встряхнула своими длинными блестящими серьгами. И они вызывающе зазвенели. А я в свою очередь подумал, какая она замечательная актриса. В своих же актерских способностях я сомневался. И, разговаривая с ней по-прежнему глядел куда-то вдаль.
– Привет, Вик, – вяло пробубнил я. – Ну, как твои дела? – ничего умнее спросить я не мог.
– Великолепно! – улыбнулась она мне. И оценивающе оглядела Капу с ног до головы.
– Вы по-прежнему трудитесь на кондитерской фабрике? – полюбопытствовала Капа.
– Нет, – печально вздохнула Вика. И ее крепкая грудь невольно (или вольно) всколыхнулась. – Меня уволили. За каждодневную кражу шоколада. Теперь я тружусь на игрушечной. Ты случайно, не нуждаешься, девочка…
Капа покраснела от злости. И я вовремя схватил ее за руку.
– Ну, мы пошли, Вика. Я к тебе как-нибудь забегу.
– Забегай, Паганини. Как-нибудь… – и она многозначительно подмигнула.
Капа шила целую дорогу нахмурившись и надувшись. И упорно не желала со мной разговаривать.
– Ты чего, Капа, – я виновато перебил ее молчание.
Капа злобно выстрелила в маня своими янтаринами.
– У тебя с ней что-то было, Паганини, – не спрашивая, а утверждая выпалила она.
– Ты с ума сошла, Капа! Откуда! Откуда ты выкопала такую чушь! Да ты только взгляни на ее серьги! Откуда ты выкопала такую чушь!
– От верблюда! – огрызнулась она. – Ты всегда смотришь в глаза, Паганини. Почему ты на нее не смотрел?
Я пожал плечами.
– Просто мне не нравятся ее глаза.
Капа усмехнулась. Она мне не поверила. И убеждать в обратном не было смысла. Не мог же я объяснить, что именно благодаря Вике. Я мог так легко прикоснуться к Капе. Вот так непринужденно обнять ее. И крепко прижать к себе. И найти ее горячие губы… Я уже не боялся любви. Я уже отважно шагнул ей навстречу. Капа не вырывалась. Мимо нас мелькали машины, прохожие задевали нас в спешке. И листва городских деревьев шелестела над нами.
– Капа! – голова моя пошла кругом. И асфальт вместе с прохожими, машинами и городскими деревьями уплывал из-под ног.
– Капа…
Я плохо помню, как мы словили такси. Как так же, горячо обнимаясь, бухнулись на заднее сиденье. И целовались. И таксист недовольно морщился. И прикуривал одну от другой сигарету.
– Капа, ты куда меня везешь?
– На край земли…
Она не солгала. Это был край земли. И на краю земли росло почему-то много одуванчиков. Ослепительно желтых. Горячих до духоты. И среди этих цветов на краю земли стоял какой-то заброшенный дом с полуразрушенной верандой. И дырявыми тюфяками на полу. Но мы так и не добрались до него. Мы упали в ослепительную желтую мякоть. Мы мяли, душили желтые цветы. И они безропотно умирали под нами. Мы купались в этом сочном желтом море. Ныряли в него с головой. И вздыхали его сладкий запах. И нам этого было мало. Мы еле держались на краю земли. Но нам не было страшно. За нами виднелась огромная пропасть. Чуть неверный жест и мы в нее упадем. Туда, в неизвестность. Туда, где кончается мир. А, возможно, и нет – нас ждет пустота, остановка времени. Остановка судьбы. Но мы этого не боялись.