Циркачка
Шрифт:
– Сумасшедшая, – повторял я все громче и громче.
– Умница! Какая девчонка! – перебивал меня Влад.
– Я этого никогда на забуду, – еле слышно шептал Гришка.
Она спускалась так же спокойно, легко взмахивая руками, как крыльями. И я вновь удивлялся, почему она и не летит. Это было бы настолько естественно, что никто бы не удивился.
Она спрыгнула мне прямо в руки. Она еще пахла порохом ночных звезд. Она еще пахла дымом ночного неба. Она еще пахла головокружительной, горькой на вкус высотой. «Я никогда так не смогу». Промелькнула у меня мысль. И тут же пропала, заглушенная горечью
… Я пил ее горькие губы. Я напивался ее телом, пропитанным горечью ночных звезд. И желтые одуванчики вновь и вновь погибали под нами. Пригнув свой яркие тельца к холодной земле. И мы ближе и ближе придвигались к краю пропасти. И я уже не чувствовал страха. Я уже понимал, что за краем земли пустоты быть не может. Если мы вместе…
А потом, так же развалившись на старых тюфяках.
Тесно прижимаясь друг к другу. Им долго смотрели в окно, за которым падали белые хлопья снега.
– Это, наверно, очень красиво, – сказал я. – Желтые одуванчики в белом снегу.
– Жаль, что мы этого уже не увидим, – вздохнула Капа.
Я, словно в подтверждение ее слов, приблизился к окну.
И долго смотрел на высохшие черные стебельки, выглядывающие из-под ослепительно белого слега.
– Все равно красиво, – упрямо повторил я.
Капа внимательно разглядывала меня. И улыбалась.
– Он непременно будет похож на тебя. Такой же упрямый и лысый.
– Кто? – не понял я.
– Ребенок. Наш ребенок, Паганини.
Я бросился к ней. И крепко-крепко прижал ее голову к своей груди.
– Капа, милая моя Капа, – задыхался я от собственных слов. – Это уже точно? Ты наверняка знаешь? Тебе сказали?
– Никто мне ничего не говорил, – рассмеялась Капа. – Но я в этом уверена. Что с сегодняшнего дня можно начать отсчет, и он обязательно будет похож на тебя. Такой же упрямый и лысый.
Я нежно провел рукой по ее сияющему лицу.
– Я не лысый, Капа.
– Ну, это не важно. Ведь ты был им, когда я с тобой подружилась.
– Ну в таком случае, от тебя ему в подарок пусть достанутся веснушки.
Мы уходили от нашей страны желтых цветов, от нашего никому не ведомого края земли. Крепко взявшись за руки. И в наших руках мы уверенно несли наше будущее. Нашу любовь. А позади нас так же медленно исчезал, испарялся наш старый разваленный дом. И мы так же не могли знать. То ли его укрывали клубы тумана. То ли первые хлопья ослепительного снега. И это для нас становилось не важно…
Капа меня не обманула. Позднее мы узнали, что Капа действительно ждет ребенка. Нашего ребенка. И я его уже любил. Он был частью моей любимой. Частью ее лица, ее мира, ее судьбы. И не любить я его не мог. Пожениться мы решили сразу же посла моего возвращения. Я непременно должен был выиграть международный конкурс. Я непременно должен был завоевать золотой скрипичный ключ. И бросить к ногам моей милой девочки. Я работал, как сумасшедший. Я не досыпал ночами. Моя музыка и любовь слились воедино. И я уже не мог и не хотел их разъединить. Мы виделись реже. Но наши встречи становились настоящим праздником. В котором сверкали звезды. Рассыпались разноцветные конфетти и развевались по ветру воздушные гирлянды.
Капе я категорически запретил выступать в цирке. Она плакала,
– Хорошо, ну хорошо, Паганини – сквозь слезы твердила она. – Я тебе обещаю. Честное слово…
– Посмотри мне в глаза, Капа!
Она посмотрела мне в глаза. И в ее глазах была робость, такая несвойственная. И я понял, что завоевал ее раз и навсегда.
– Я тебе обещаю, Паганини. Больше я не буду выступать в цирке.
Я облегченно вздохнул. Я победил. Возможно, самый главный конкурс. И мне даже от этого стало чуть-чуть досадно, что победа досталась так легко. Я купил ей белое платье. На свой вкус и риск. Оно было воздушное. И очень длинное. Капа визжала от восторга, разглядывая его.
– Примерь, Капа, – попросил я.
Но она упрямо замотала головой.
– Нет, Паганини. Это плохая примета, заранее примерять.
– Чушь, Капа! Нас теперь ничто не сможет разлучить! Я готов терпеть даже твое безбожное вранье. Надеюсь, ты не пошутила, что согласна стать моей женой?
– Надеюсь, нет, – засмеялась она в ответ.
– И мое поражение на конкурсе тебя тоже не остановит?
– Напротив, Паганини! – она ласково погладила меня по щеке. – Наконец-то у меня появится повод поддержать тебя в трудную минуту. Но, увы! – она притворно вздохнула. – Ты непременно выиграешь.
Я непременно должен был выиграть. И бросить к ее ногам золотой скрипичный ключ.
Это было наша последнее занятие перед конкурсом. Учитель остановил меня, когда я уже держался за ручку двери.
– Паганини, – окликнул он меня. И пристально, изучающе заглянул в глубь моих глаз.
– Да, я слушаю Вас, учитель.
– Скажи мне, мальчик. Ты бы смог жить без музыки?
– Ну что вы, учитель! – я замахал руками. – Да я… Вы же меня знаете… Я…
– Не спеши с ответом, – он приблизился ко мне. И положил руку на плечо. – Ты знаешь… В жизни… В жизни всякое может случиться. Что-то может сломаться внутри твоего сердца, твоих рук. Я говорю не просто о музыке. Ты меня понимаешь. Я говорю о возможности сочинять. О возможности постигать. Звук за звуком. Аккорд за аккордом… О возможности постигать вечность. Я говорю о том, что доступно только тебе. И это трудно выразить словами. Но если… Если что-то произойдет. И дальше – бессилие. Дальше – слом. Дальше – тупик. Дальше – потеря способности легко двигать пальцами и придумывать свой мир, свою вечность. Скажи… Тогда… Ты сможешь жить?
Я молчал, перед глазами проплывал мой мир. Но мир, в котором уже не звучали придуманные ноты. Но в нем по-прежнему оставались глаза Капы. В нем оставались желтые одуванчики. Порох ночных звезд. Горький вкус кофе по утром. И еще тысячи интересных и милых вещей. В нем оставался просто мир. А также мир моих родных и друзей. В нем оставался я.
И я ответил учителю уверенным голосом.
– В любом случае, учитель, жизнь никогда не должна обрываться.
– Учитель как-то сгорбился. Поник, постарел.