Crazy
Шрифт:
— Ты совсем сдвинулся.
11
Я снова смотрю в окно. Постепенно светлеет. До нас добираются яркие огни Розенхайма. Скоро приедем. Вдоль дороги дует ветер. Летят ветки и листья. Грузовики и легковушки то и дело останавливаются. Наверняка где-то рядом поп-концерт. По грязному городку мельтешат красные лазерные лучи. Сталкиваются в центре. Замирают. И продолжают кружиться дальше. Именно в этот момент я вспоминаю про математику. Про Фалькенштейна. Нашего препода. Он говорит, что мое будущее представляется ему в мрачных тонах. Он считает, что про математику мне можно забыть. Не нужны никакие дополнительные занятия. Просто я непроходимый тупица. Может быть, он и прав. В последнее время он спрашивает меня чаще. Потому что знает, что я не понимаю ничего. Почему-то это приносит ему удовлетворение. Дошло до самой настоящей психологической войны. Да и вся школа такая же. И дело совсем не в интернате. Сама по себе школа —
— Ну что, Франци? Выучил?
Франци откидывается назад. Выставляет вперед руки.
— Пожалуй, — шепчет он.
«Пожалуй» — это звучит хорошо. Скажи он «Нет» — и его бы вызвали. Сказал бы «Да» — наверное, тоже. А сказал «Пожалуй» — и опасность миновала. Фалькенштейн идет дальше. Поигрывает пеналом Мелани. Каждый из учеников мечтает, чтобы пронесло, чтобы спросили кого-нибудь другого. Как только фамилия неудачника оказывается озвученной, остальные начинают радоваться. По классу проносится облегченный вздох. Для неудачника это тяжело вдвойне. Все это — часть единого плана, я бы назвал это так. Фалькенштейн поднимает голову. Я дрожу. Не знаю уже совсем ничего. Крупицы почерпнутых на уроках сведений пали жертвой волнения. Я чуть не обмочил штаны. Желудок подкатывает к горлу. Тело покрывается мурашками. Отвечать мне. Так и должно было случиться. Фалькенштейн произносит глубоким, сильным голосом: «Леберт! Продемонстрируйте нам, о чем я так долго перед вами распинался». Так он говорит всегда. Я ненавижу его манеру выражаться. Манеру произносить «Леберт». Он говорит так, как будто собирается меня расстрелять. Как будто ведет меня к виселице. Что он, собственно говоря, и делает. Я поднимаюсь как в трансе. Покрываюсь потом. В голове пусто. Мысли просто не за что зацепиться. Разве что за кусок мела, который всовывают мне в руку. Слышно, как облегченно вздыхают остальные ученики. В горле комок. Играю мелом. Он неровный. Сухой. Катаю его в ладони. На ней остаются белые пятна. В мелу уже все пальцы. Смотрю на доску. Не нравится мне эта доска. Всё, что на ней пишут, мы обязаны запомнить. Навсегда. Мы не имеем права забывать. И всё, что во время опроса оказывается написанным на доске, когда-то здесь уже писали. Фалькенштейн диктует несколько цифр. Записываю. Прислушиваюсь к скрипу мела. Теперь я должен решать. И зачем только я тут стою! Сам не знаю. Рисую значок. Второй. Черчу круг. Фалькенштейн не удовлетворен. Отправляет меня на место. Когда я прохожу мимо других учеников, они смотрят на меня и корчат рожи. Некоторые смеются. Разглядываю свою писанину на доске. Выглядит отвратительно. Как у пятиклассника. Мне стыдно. Но лучше у меня, к сожалению, не получается. Преподавательница лечебной физкультуры, к которой я все время хожу на занятия, говорит, что все дело в моем дефекте. У меня недостаточно развита логика или что-то типа этого. Дело не только в физической проблеме. Отсюда и «неуд» по математике. Но не может все быть настолько просто. Ведь каждый человек обязан как-то совладать с математикой. Даже такое ничтожество, как я. Я расстроен. Из портфеля вытаскиваю сломанный карандаш. На нем написано: Построй свое будущее сам. Смех на елке. Я ни разу не построил даже простейших строительных лесов. Но хорошо. Мне шестнадцать. Впереди еще вся жизнь. Ведь именно так принято говорить, разве я не прав?
После урока подходит Фалькенштейн: «Про аттестат можешь забыть. Если так пойдет и дальше, то нам остается только радоваться, что министерство не ввело оценку „ноль“ специально для тебя». На его лице появляется широкая улыбка. Уголки рта поднимаются чуть ли не до ушей. С какой радостью размазал бы я ему по морде эту ухмылку! Чтобы посмотреть, какие еще идеи может предложить министерство специально для меня. Фалькенштейн уходит. И я тоже ухожу. Началась перемена.
Да, мне кажется, что школьные годы и на самом деле не просты.
Въезжаем в Розенхайм. Здесь много транспорта. Везде очереди: то из машин, то из людей. Поворачиваюсь к Яношу. Мысль о последнем опросе испаряется, как только я вижу его лицо. Янош ухмыляется.
— Как ты думаешь, нас уже ищут? — спрашиваю я.
— Думаю,
— Думаешь, твои рассердятся?
— Мои родители всегда на меня сердятся. Но, наверное, всё не так плохо. Я как-то уже говорил отцу, что если уж мне придется испариться, то я буду с друзьями.
— Ну и как он к этому отнесся?
— Он мне вмазал.
— Вмазал? И ты все равно убежал? Мне было бы слабо.
— Нельзя, чтобы было слабо. Так в жизни ничего не добьешься. Как там в стихотворении?
И покуда не пришли смерть и становленье, На земле ты только гость — гость по приглашенью.— С каких это пор ты интересуешься стихами?
— Плевать мне на них. Врат сказал, что эти строчки очень хороши, если хочешь зацепить телку.
— У тебя есть брат? Сколько ему лет?
— Двадцать. Он живет в Америке. Переехал на ПМЖ или что-то типа того. Все равно я его очень люблю.
— Ну и как, у тебя получилось?
— Что получилось?
— С телками? Помогли стишата?
— А-а-а, да нет, ничего не вышло. Девица, которой я прочитал стихи, совсем не интересовалась поэзией. К сожалению, все ограничилось молочным коктейлем.
Я снова смотрю в окно. Главный вокзал, цель нашего путешествия, видно издалека. Интересно, что скажут мои родители? Мама наверняка в панике. Может, даже поехала в Нойзеелен. Чтобы искать сыночка. Ее так легко напугать. Особенно если дело касается меня. Ей так хочется меня защитить. Она не любит оставлять меня одного. Она считает, что для этого я слишком впечатлительный. Если бы все зависело от нее, я бы ни за что не оказался в интернате. Ей больше нравится, когда я дома. Рядом с ней. Там, где со мной ничего не случится. Мне ее жаль. Наверное, сейчас она сидит в машине. Папа наверняка пока еще ничего не знает. Да и как же иначе? Он ведь живет в гостинице. Отдыхает. Мне кажется, что уйти всегда легче. Не то что оказаться брошенным. Мне бы следовало на него обидеться. Сестрица что-то говорила о какой-то другой женщине. Двадцатилетней. С толстым кошельком и длинными ногами. Если я когда-нибудь с ней встречусь, то собственноручно заеду ей в харю. Для этого даже забуду про свою впечатлительность. О таких случаях пишут везде. В любой бульварной газетенке: Старое счастье с молодой женой: о том, как мужья на старости лет получают еще один небольшой кусочек радости.
Рядом обычно фотография дедули с молодой бабенкой, обладательницей больших сисек. Но этого не может быть. Это всё не на самом деле. Только в этих дебильных журнальчиках. Но не со мной. Не с нами. Не в моей семье. Семья — это ведь гораздо больше, чем большие сиськи. Она не может не быть важнее. Я совсем не хочу терять свою семью. Ведь это часть меня. Что я без нее? Обломок? Осколок? Неужели человек должен остаться без семьи, чтобы стать человеком? Мне кажется, что я об этом слишком много думаю. Следует двигаться вперед самостоятельно. Я нахожусь где-то в Розенхайме. Автобус останавливается. От толчка меня прижимает к сиденью. Я встаю. Левая нога болит. Янош видит это по моим глазам. Предлагает опереться на него. Вместе мы выбираемся из автобуса. Замбраус, Флориан и все остальные ждут на тротуаре. Вокруг очень оживленно. Мимо движется тысяча людей. В их глазах светится радость. Флориан, оба Феликса, Трой и Замбраус ничем от них не отличаются. Даже лица у них дрожат от возбуждения.
— Итак, вперед, — объявляет толстый Феликс, — штурмуем большой город. Шесть самых сумасшедших в этом столетии типов наконец-то в полной боевой готовности. Можно начинать атаку. На Мюнхен.
— Думаешь, они посадили нам на хвост копов? — спрашивает Янош.
Его глаза остаются холодными. Он ничем не выдает своего волнения. Кладет мне на плечо руку, смотрит на меня. Похоже, он в курсе, о чем я только что думал.
— Мне так не кажется, — отвечает Феликс, — почему они должны послать копов именно сюда? Они шныряют по Нойзеелену. В поезд сядем без всяких проблем. А там нас только и видели. Замбраус купит семь билетов. Вон там, в окошечке! Никто даже внимания не обратит. А мы подождем на платформе. Кажется, нам нужна вторая. Вот там и встретимся. Ровно через десять минут. В контакт со служащими не вступать! Мало ли что!
С этими словами толстый Феликс и все остальные устремляются к зданию вокзала. За ними с треском захлопывается дверь. Она из стекла. Четверка парней несется по залу, за ними Замбраус, устало направляющийся прямиком к билетному окошечку. Я смотрю на Яноша. А он разглядывает мою левую ногу.
— Как всегда? — спрашивает он.
— Как всегда, — подтверждаю я.
— Сдаваться нельзя, Бенни. Человек никогда не должен сдаваться. Его можно уничтожить, но сдаваться он не должен.
— Даже если иногда проще сдаться?
— Даже тогда.
— А я хочу сдаться. Все стало каким-то непонятным. Ушло куда-то далеко. Сам не знаю почему. Янош, я не вижу никакого смысла. И никакого конца. Все время думаю о родителях. О невесте моего отца. Да и нога прямо горит от боли. Дефектная нога не предназначена для самого безумного путешествия столетия. Имея дефектную ногу, следует нежиться в кроватке. Отдыхать. Устал я, Янош. Измотался.
— Бенджамин Леберт, ты герой, — говорит Янош глубоким голосом. У него даже глаза блестят. Медленно он тянет меня на один шаг вперед.