Цугуми
Шрифт:
Я стала что-то говорить, но замолчала, потрясённая тем, что Цугуми в этот раз, кажется, говорила серьёзно и что подобное настроение у неё действительно никогда раньше не возникало. Я была также озадачена высокомерной манерой её высказываний. Может, она боялась, что её любовь к Кёити потерпит неудачу? Может, она не в состоянии перенести то, что сказала ей Ёко? Я осознала, что на самом деле, как сказала сама Цугуми, энергия, которую всегда излучало её тело, какой бы высокой температуры у нее ни было, на этот раз стала исчезать.
– Послушай, если
– Если это так, то было бы хорошо, – ответила она, глядя на меня.
С детских лет тысячи, десятки тысяч раз всматривалась я в её кристальной чистоты глаза, и мне казалось, что сейчас я видела в них только правду. Они были наполнены глубоким сиянием, которое было обращено в вечность.
– Конечно, так и будет, – подтвердила я.
Но я испугалась того, что Цугуми впервые испытывала мучения, от которых страдают обычные люди. Если она утратит свой особый темперамент, то она и правда может умереть. Но я не могла сказать этого вслух и встала.
– Ну, мне пора идти.
– Я не могу этому поверить! – закричала Цугуми.
Я хотела спокойно расстаться, как это бывало в детстве, и направилась к двери. Выходя, я обернулась:
– Ну, до встречи, – и вышла в коридор. Вслед мне полетели её слова:
– Дура, негодница! Ты меня, может, больше не увидишь. Университет для тебя важнее? Бессердечная. Поэтому тебя никто не любит…
И тому подобное неслось мне вслед, пока я шла по больничному коридору.
Когда я вышла на улицу, уже наступил вечер. В воздухе ощущался запах соли, приносимой ветром с моря, которое со всех сторон окружало город. Возвращаясь домой, я чувствовала, что мне хочется плакать.
Следующий день выдался совершенно безоблачным, и жаркое солнце светило как в середине лета, однако в его необычно прозрачных лучах уже ощущалась осень.
Вся атмосфера завтрака, приготовленного тётей Масако, как всегда закупившей утром на рынке свежие морепродукты, с мучительной остротой врезалась в память моего сердца.
– Ничего не поделаешь, но Цугуми не сможет проводить тебя, Мария, – с улыбкой сказала тётя Масако таким же тоном, как если бы она спросила: «Ёко, тебе дать ещё добавки?». Так что в это солнечное утро я вновь и вновь убеждала себя в том, что с Цугуми всё будет в порядке.
Тётя Масако собрала два пакета маринованных овощей и другой снеди, завернула их в белую ткань и велела, чтобы я передала это матери.
Когда настало время отъезда, тётя и дядя вышли, чтобы попрощаться. Ёко сказала, что проводит меня до остановки автобуса, и взяла с собой велосипед.
– Спасибо за заботу, – поблагодарила я дядю и тётю.
– Приезжай к нам в пансион, – пригласил дядя, а тётя добавила:
– Какое было прекрасное лето!
В этот яркий солнечный день мне казалось, что я с легким сердцем оставлю позади гостиницу «Ямамотоя». Всё выглядело как всегда, когда я выходила из неё, чтобы купить кока-колу, и хотя бы один
И мы с Ёко зашагали к остановке. Сощурив глаза от яркого солнца, которое светило прямо в лицо, невысокая Ёко часто касалась моего плеча своими распущенными волосами, и у меня складывалось такое ощущение, что все происходящее является сценой из какого-то кинофильма.
Вдоль узкой дороги к остановке автобуса тянулись ряды старых гостиниц, перед которыми всё ещё росли уже засыхающие на солнце цветы. Жаркий полдень этого приморского города навсегда останется в моей памяти. На остановке мы присели на каменные ступени билетной кассы и съели по мороженому на палочке.
Этим летом мы с Ёко на наши карманные деньги уплели бесчисленное количество мороженого. Цугуми часто безжалостно вырывала его из рук Ёко и быстро поедала, вынуждая её заплакать.
Сентиментальные чувства со странной остротой пронзили моё сердце. Меня ослепила мысль, что эти люди, этот город вот-вот исчезнут из моего мира.
Прикрыв глаза ладонью, Ёко взглянула на небо и сказала:
– Это, наверное, моё последнее мороженое в этом году.
– Нет, определённо у тебя будет причина поесть ещё, – рассмеялась я.
– Как-то не будет уже настроения. В следующем месяце мы переезжаем, а я всё ещё не могу с этим смириться, думая, что это ко мне не относится.
Посмотрев на меня, Ёко улыбнулась, хотя бы внешне немного успокоившись. Похоже, что она была полна решимости сегодня не плакать.
– Двоюродные сестры на всю жизнь остаются двоюродными сестрами, где бы они ни были, – произнесла я.
– Да, это так. И сестры на всю жизнь остаются сестрами, – хихикнула Ёко.
– Цугуми в последнее время какая-то странная. Может, она не хочет переезжать? Или, может быть, в последнее время она перегорела? – сказала я, и это прозвучало больше как вопрос.
– Да, можно и так сказать. Действительно, в чём-то она изменилась. Похоже, что она всё время о чём-то думает. Перед Кёити она, как всегда, ведёт себя обычно… Однако послушай. Иду я к ней в больницу, стучу в дверь, ответа нет. Тогда я молча открываю дверь. Цугуми с удивлением смотрит на меня и с шелестом что-то прячет под одеяло. «Что ты делаешь? Ты должна отдыхать», – говорю ей я. Так вот, я вышла на минутку из комнаты, чтобы наполнить чайник кипятком. Когда я вышла, она это снова достала, и я поняла, что она что-то пишет.
– Пишет? – Удивилась я.
– Да, что-то пишет. Если она будет так изматывать себя, то никогда не поправится, даже если и смогла бы… Интересно, о чём она всё время думает?
– Температура у неё высокая?
– Да, к вечеру поднимается, а утром падает, и так повторяется каждый день.
– Что же она может писать? Стихи или роман? – покачала я головой. У меня как-то не укладывались в голове понятия «Цугуми» и «писать».
– Я так и не могу понять, что творится в её голове, – улыбнулась Ёко.