Цветы всегда молчат
Шрифт:
Колдер замолк, почувствовав, как жена в его объятиях похолодела.
– И что же? – дрожащим голоском спросила она. – Что же потом случается с Садовником?
– Потом, – сказал он совсем уж тихо и понуро, – наступает осознание содеянного. И если добавить к этому, что каждый Садовник просто обожает свой Цветок, – можно представить, какие чувства обуревают его.
Мифэнви покачала головой. Ее глаза были широко распахнуты, и в них плескался ужас.
– Нельзя… – едва слышно произнесла она, – нельзя представить такую боль! Но разве невозможно остановить
– Нет, Корневые Постулаты гласят, что он должен это сделать сам. Считается, что если в его сердце есть любовь, – значит, сможет. А не смог – любовь была ненастоящей. Обычно те, кто вкусил Нектар, сходят с ума от горя, вины и ненависти к себе. Темные чувства разрушают, подкашивают нас. Лишенные света Цветка, мы, ослепшие и оглохшие, блуждаем в кромешной тьме… И некоторые заходят в этом так далеко, что их приходится сначала изолировать от общества, а потом и устранять физически…
Мифэнви сжала кулачки:
– Чем больше я узнаю об ордене, тем сильнее его ненавижу…
– Не надо, любимая. – Он приник к ее губам, как к живительному источнику, и добавил, с неохотой прерываясь: – Ненависть тебе не идет…
Она прильнула к нему, будто желая слиться, прорасти… И им стало не до разговоров.
Мадам Мишо радовалась. Истинную Цветочницу распознать сложно, пожалуй, даже Мастер-Дракон не раскусил бы ее быстро. А уж этим мальчишкам и подавно не разгадать.
А значит, в ее корзинке скоро окажутся прекраснейшие Цветы – Незабудка, Гибискус, Орхидея и, если хорошо постарается, Дурман… А она будет стараться. Не зря же отец Дементий возложил на нее такие обязательства. Она не подведет своего благодетеля.
Француженка улыбнулась своим мыслям и, раскрыв небольшую коробочку, взяла с красной бархатной подстилки серебряный колокольчик. Не устояла перед искушением: поднесла к уху, качнула.
Дин-дон… Дин-дон…
Улыбка Цветочницы стала еще шире и коварнее.
Латоя сидела в постели, обхватив голову. Глаза щипало, как от едкого дыма. В голове звенело… Нет, прислушалась, словно сквозь туман доносился звук колокольчика… Здесь? Колокольчик?
Она откинулась на подушки и уставилась в потолок: жалко, что Вардис покинул их. Ей было что ему рассказать. Последнее время ее мучили видения. Хотя назвать то, что творилось с ней, как-то определенно она, пожалуй бы, не решилась.
Словно сквозь дымку являлись полузабытые-полустертые образы…
Красавица графиня, великан с грустными глазами… Они что-то говорили, куда-то манили… И еще там, в этом зыбком иллюзорном мире, тоже звенел колокол – то ли поминальный, то ли венчальный. Там было темно и кто-то шептал молитвы…
Голоса в голове – Латоя знала, что это плохо. Но особо плохо ей не было. Скорее, странно оттого, что прошлое и новое навалились на нее.
О ней будто забыли. Все обитатели замка погрузились в распутывание интриг, и до нее им не было дела. Впрочем, заботы новоиспеченных родственников
В эти дни лучшей ее подругой стала мадам Мишо: ее не интересовали тайны, зато интересовали наряды. И тут, в лице Латои, она встречала полную поддержку и понимание. Что ж, в совершенстве выучиться искусству обольщать – а правильный выбор одежды здесь едва ли не на первом месте – никогда не лишне.
Латоя улыбнулась, приложила руку к груди и восстановила дыхание, как учил рыжий доктор. Колокольчик затих, и на нее снизошло спокойствие, сулившее негу и глубокий сон. И, прежде чем соскользнуть в его сладостные объятия, она вдруг подумала, что глаза у того мужчины были красивыми и, кажется, карими. И она была бы совсем не против проверить это наяву.
Замок Берри-Поерой близ Тотнеса, Девон, 1878 год
Тяжелые шаги гулким эхом раздавались под сводами старинного замка. Воздух здесь был затхлым. Со стен занавесями свешивалась паутина. Под потолком покачивались летучие мыши. Тишина царила такая, что казалась густой и осязаемой, хоть режь ножом. И даже Белая леди с Синей дамой – единственные, правда, бесплотные жительницы этих величественных руин – куда-то спрятались, словно подтверждая байку о том, что призраки боятся людей.
А жаль, ибо их внезапный ночной гость стоил внимания. Он был коренаст и кряжист, будто старый дуб. Лицо его скрывала маска, зловеще поблескивающая в неверном свете луны, с любопытством заглядывавшей во все щели и выщербины. До самого пола алой лавой струился плащ. Однако, несмотря на свое царственное убранство, любитель древностей ощутимо нервничал и мерил зал, в прежние времена служивший тронным, широкими шагами, которые и порождали эхо.
Но самый яркий свет бил из высокого стрельчатого окна: казалось, луна намеревалась через это отверстие затопить своим сиянием весь замок. Косые лунные лучи выпукло очерчивали постамент, расположенный посреди залы и напоминавший каменное ложе… На такое обычно кладут юных дев, дабы принести их в жертву.
Так же подумал и этот человек, на мгновение приостанавливая свое, подобное маятнику, движение… Те, кого он столь нетерпеливо ждал, опаздывали, и это несказанно злило его.
Наконец пространство вокруг завибрировало сиреневатыми всполохами, и из этой зыбкой завесы стали появляться люди. Первыми оказались двое: высокий темноволосый мужчина, который нежно прижимал к себе тоненькую, как тростинка, женщину. В свете луны ее волосы приобрели необычный оттенок рыжего перламутра, ниспадая до осиной талии и сияющим ореолом окружая нежное личико. Человек в маске невольно залюбовался ею, отметив себе, что слухи о внешности юной хозяйки Глоум-Хилла отнюдь не преувеличены.