Дагги-тиц
Шрифт:
Инки, ощущая свои пальцы в ее пальцах, прошептал:
— А тебя… Янкина… как звать? — Имя ее он тоже не помнил, в классе окликали друг друга по фамилиям или прозвищам.
— Полина… то есть Поля…
«Поля Янкина…» — отозвалось в Инки и сложилось в одно слово. Он сразу сказал. Храбро:
— Ты будешь Полянка. Я Инки, а ты Полянка. Друг для друга…
Раньше никогда он ни с кем не говорил с такой доверчивостью. А тут получилось само собой. Без смущенья, только с ласковыми мурашками в ладонях…
И она сказала:
— Хорошо… —
С той поры они вместе ходили из школы домой. А в школе тоже — вместе на переменах, вместе в столовой, рядышком в строю на физкультуре (тем более что рост одинаковый). И окликали друг дружку новыми именами. Не только один на один, а бывало, что и при всех. Никто не обращал на это внимания. Вообще никому не было дела до этой дружбы, у каждого хватало своих забот… Лишь учительница Анна Романовна внимание обратила. И, видать, решила использовать для общей пользы.
В самом деле, она, Анна Романовна, должна была всех поголовно вовлекать в общественную жизнь класса, даже таких неактивных, как Янкина и Гусев. А то они всё как-то в сторонке. Во всяких викторинах и утренниках участвовать не хотят, с ребятами общаются мало, только друг с дружкой. А ведь учитель обязан прививать всем своим воспитанникам коллективные навыки.
И вот однажды Анна Романовна задержала Гусева и Янкину после уроков.
— Есть у меня для вас, дорогие мои, предложение. Скоро в честь конца учебного года будет литературный утренник младших классов. Каждый класс готовит свои номера. Я хочу, чтобы вы подготовили маленькую сценку. По басне Крылова «Стрекоза и муравей». По-моему, вы подходящая пара…
Полянка порозовела. А Инки моментально ужаснулся. Быть «артистом», изображать там кого-то на глазах у множества зрителей (наверняка ехидных и зловредных, вроде Хрюка и Майора!) — легче провалиться на месте.
— Еще чего! — сразу выпалил он.
— Ох, Гусев, ну почему ты такой колючка… Ведь можно же хотя бы изредка постараться ради общего дела. Ради коллектива… К тому же я замечала, что у тебя явные артистические задатки.
Это она врала на полную катушку и понимала, что врет. И видела, что Гусев это понимает. Поэтому даже смутилась слегка. Взглянула на Янкину.
— Посмотри, Поле хочется поучаствовать в спектакле. Не правда ли?
Та розовела. Уже потом Инки сообразил, что, видимо, в каждой девчонке, даже нескладной и кривозубой, живет желание стать актрисой. Но он жуть и стыд от предстоящего своего актерства победить не мог. К тому же Инки вспомнил мертвую стрекозу, которую осенью видел среди припорошенной снежной крупою травы — скрюченную, с поломанными крыльями. И чтобы обрубить концы (Аннушка сейчас наорет и прогонит), он четко выговорил:
— Не буду я этим муравьем. Он сволочь.
— Гусев! Что за слова!.. Совсем распустились… Зачем ты так?
— А разве нет? — убежденно сказал Инки. — Она пришла, чтоб от смерти спастись, а он… Жратвы пожалел… — И вдруг представил Полянку,
Анна Романовна оказалась терпеливее, чем надеялся Инки. Ради педагогики решила, видимо, что можно потребовать у великого баснописца уступки. «В конце концов, у него не убудет», — потом говорила она.
— Гусев, послушай меня (и больше не выражайся, как в хулиганском обществе). Возможно, ты прав… Признаться, мне и самой было жаль стрекозу, когда учили эту басню в школе… Давайте придумаем другой конец!
— Какой? — быстро спросила Полянка.
— Иной. Совершенно противоположный! Это будет очень даже оригинально и удивит зрителей. В наши дни им не помешает порция доброты…
Инки посмотрел на Полянку. Полянка посмотрела на Инки (словно собиралась прижать палец к его пульсу у глаза). И он понял, что деваться некуда. Упираться дальше — это все равно что предать Полянку. И… ту мертвую стрекозу в траве (которая, наверно, сильно мучилась от холода в последние минуты)…
Смок
Чтобы маленькая пьеса про муравья и стрекозу получилась «яркой и выразительной», Анна Романовна призвала на помощь знакомого десятиклассника Эдика Звонарева. «Он занимается в театральной студии и понимает толк в режиссуре».
Эдик отнесся к делу серьезно. После занятий приводил Инки и Полянку к себе домой и «накачивал» там артистическим мастерством. Полянка на таких репетициях ничуть не стеснялась и делала все как надо. А Инки сперва костенел от стыда, двигался, как робот, забывал самые коротенькие фразы. И отчаянно мечтал, чтобы скорее все кончилось.
Один раз он увидел, как у остролицего лохматого Эдика от злости и отчаянья пожелтели коричневые глаза и сжались кулаки. «Щас вдарит по шее», — почти с облегчением подумал Инки.
Эдик не вдарил. Он обмяк, сел по-турецки на ковер и, глядя снизу вверх на Инки, тонко завопил:
— Ну, пойми же, наконец, что ты сейчас не второклассник Гусев! Вот ни настолечко!
— А кто? — обалдело сказал Инки.
— Ты муравей! Из травяной чащи! И главная твоя забота — как быть с бестолковой стрекозой. И больше никакая! Об этом думай! Тогда все получится!
— Да, Инки, постарайся, — попросила его Полянка. И потянулась мизинцем к уголку его глаза.
— Да, Инки, попробуй, — вдруг жалобно повторил и Эдик.
Он раньше слышал, конечно, как Янкина говорит Гусеву «Инки», но сам никогда так его не называл. А тут вдруг…
Инки сердито втянул носом воздух. И стал «пробовать».
Едва ли он всерьез обрел актерское уменье, но ведь многого и не требовалось. Постоять, посмотреть на бестолковую (но красивую) стрекозу, укоризненно и с жалостью, покачать головой — черным картонным шаром с загнутыми усами-антеннами и прорезью для лица. И продекламировать: