Дагги-тиц
Шрифт:
После этого стрекоза Полянка вспорхнет и радостно бросится к нему:
Ой, спасибо, муравей!
Она даже повиснет на одну секунду у него на шее и подрыгает ногами в зеленых колготках и серебристых туфельках.
На
И он почти приучил себя не стесняться.
И на утреннике без боязни вышел на сцену («Я ведь не Гусев и даже не Инки, я муравей, житель травы!»).
Сначала все шло как надо. Инки говорил нужные слова и двигался, как положено степенному деловитому насекомому. Но… после фразы «ты, конечно, виновата» он понял, что забыл все дальнейшие слова. Как отрезало!
Паника накрыла Инки тугой волной. Не продохнуть. А спрятанный у глаза сосудик заколотился, будто пойманный за крылышко кузнечик. Чтобы прижать его, Инки поднял руку, но палец ткнулся в твердость искусственной головы. Инки так и обмер — с оттопыренным локтем и пальцем, приткнутым к черной выпуклости лакированного картона. Наверно, сквозь круглый лицевой вырез все видели беспомощно открытый Инкин рот… А время тянулось, будто жвачка… Наконец кто-то внутри у Инки ткнул его кулаком под дых. И вздрогнувший Инки торопливо, деревянно договорил оставшиеся строчки.
Полянка вскрикнула радостно и тонко:
Ой, спасибо, муравей!
И, как полагается, повисла на Инкиной шее. В зале хлопали. Едва ли актерским талантам Гусева и Янкиной (какие там таланты!). Скорее — неожиданному финалу всем известной басни. Наверно, радовались, что зеленая стрекоза с хрустящими целлофановыми крыльями не погибнет среди инея и мерзлой травы. Радовался этому и слегка очухавшийся Инки. Полянка держала его за взмокшие пальцы, и они вдвоем кланялись шумному залу. Инки, впрочем, не кланялся, а просто мотал картонной головой, стараясь, чтобы круглая «зрительная» дыра в ней не съезжала в сторону. И хотел, чтобы все скорей кончилось…
Когда переодевались за кулисами, режиссер Эдик похлопал Инки по плечу.
— Ну, дружище, ты превзошел себя! Так изобразил муравьиные размышления! Философское молчание, палец у виска. «Быть или не быть…»! Прямо Смоктуновский!
— Кто? — подозрительно переспросил Инки. Он в этот момент повторно переживал жуть своей забывчивости, и во всем ему чудилась насмешка.
— Смоктуновский, — повторил Эдик. — Твой тезка. Ты Иннокентий, и он тоже… Не слыхал про такого артиста? До сих пор знаменитый, хотя давно уже умер…
Инки помотал головой. Он вообще ни про каких артистов не слыхал. Разве что про Аллу Пугачеву — потому что она чересчур громко орала свои песни, а Марьяна при ее выступлениях пускала телик на полную мощь: «Я обожаю! Вот это женщина…» Но Смоктуновский был явно не женщина и к тому же Иннокентий. И что-то похожее на интерес шевельнулось у Инки. Он буркнул с неуклюжей усмешкой:
— Тоже муравьев играл, что ли?
— Он много кого играл. И прежде всего Гамлета в великом фильме Козинцева… Да ты ведь небось не слыхал о Гамлете?
Инки когда-то что-то слыхал, краем уха. Вроде бы этот парень где-то вещал известные слова: «Быть или не быть?» Но где и зачем, Инки не помнил. Поэтому только шевельнул плечом.
— Кстати, завтра вечером этот фильм будет по каналу «Культура», — сообщил Эдик. — Две серии. Советую глянуть. Едва ли проникнешь во всю глубину, но, может, что-то
Инки на эти слова (тем более что сказанные с подначкой) особого внимания не обратил. Но вспомнил их на следующий день, когда Марьяна голосила по мобильнику какой-то подружке:
— Нет, лапонька, мы с Виком сегодня никуда не пойдем! Будет продолжение сериала «Невеста из Рио-Гранде», я так мечтала его увидеть…
— Зря мечтала, — сумрачно встрял Инки, чтобы сразу утвердить свои позиции. — Сегодня я буду смотреть свое кино.
Конечно, были большие вопли. Особенно когда Марьяна узнала, какое кино интересует Инки.
— Да что ты там поймешь! Это фильм для всяких… у которых крыша сдвинута!
— А я такой и есть.
— А если такой, то сиди и лучше книжку читай. А то одни тройки в табеле! А к экрану нечего соваться на ночь глядя!
В ответ на это Инки сказал «фиг тебе» и в восемь вечера, заранее, прочно уселся в кухне перед телевизором. Мол, попробуй оттащи. Марьяна и не вздумала пробовать — себе дороже. В отместку она не стала готовить ужин (на что Инки было наплевать — молока из холодильника и половинки батона ему вполне хватит; а кроме того, он умел готовить глазунью с ливерной колбасой и луком). Вместе с Виком Марьяна гордо отправилась смотреть дурацкую «Невесту» к каким-то знакомым. «А что нам делать? Это же не наша квартира, не наш телевизор…»
Инки дождался начала фильма (старого, черно-белого), увидел на экране чадящие факелы и услышал сумрачную музыку…
Эдик оказался прав: второклассник Гусев не проник «во всю глубину». То есть далеко не все понял, что и как там в этом длинном двухсерийном кино. И знаменитое «Быть или не быть» прослушал равнодушно. Однако не отрывался до конца. И кое в чем разобрался. Прежде всего в том, что Гамлет просто задыхался от одиночества. Правда, был у него там один друг, но какой-то вареный, беспомощный. Только и сумел, что слегка утешить перед смертью… А больше всего оказался для Инки понятен поединок в конце фильма. Совсем не похожий на бои киношных мушкетеров и пиратов. Те бои тоже нравились Инки, но здесь было совсем другое. Не просто драка на шпагах, а… вот это действительно «быть или не быть»! Словно судьба самого Инки зависела от исхода. Или даже судьба всего белого света. И белый свет оказался спасен (Инки тоже!), потому что Гамлет защитил их собою. Это Инки не смог бы объяснить связно, однако ощущал душой (и вот удивительно — сосудик у глаза ни разу не вздрогнул, хотя набухли под ресницами капли)…
Марьяна и Вик долго не возвращались, фильм кончился, Инки взял длинную линейку и, словно гибким клинком, начал рассекать в воздухе обступившее зло. Он изгибался, распластывал себя в длинных выпадах, защищался от ударов, делал круговые отмашки, рубил невидимые (и в то же время черные) щупальца. Да, зло ему виделось не людьми, а сплетением колючих стеблей и ядовитых лиан. Он изрубил их и упал на тахту. И уснул, не выпустив меча…
Потом фильм в Инкиной памяти потускнел, приглох, но не забылся полностью. Иногда Инки снова сражался со злыми силами. Не с людьми, а с обступившими черными джунглями, которые надо было искрошить на кусочки. Ощущение своей гибкости, силы и ловкости всегда приносило радость, хотя и выматывался Инки немало. Сражался так он всегда только в одиночестве — или когда не было никого дома, или где-нибудь на задворках, в сухом репейнике и бурьяне.