Дагги-тиц

Крапивин Владислав Петрович

Бывало, что Лодька и Борька из-за этой песни спорили, но сегодня не стали. Сколько можно про одно и то же! И когда пошли те самые кадры, Борька стал тихо посапывать, а Лодька забыл про него и как бы перенесся внутрь экрана. Стал представлять, что это не юный Грант, а он, Лодька, взбирается на мачту «Дункана». И не один, а с Юриком. «Братья-матросики», — как сказал в тот давний день Юрик. Они — маленькие, легкие, как та девочка на серебристом коне (Лодька застеснялся этого сравнения, но отбрасывать его не стал) — стремятся вверх, а веселые ветер из песни треплет галстуки матросок…

Песня о лодке и собаке

В конце сентября

у Борьки был день рождения. Лодьке-то еще в феврале стукнуло тринадцать, а Борьке только сейчас. В первый класс он пошел, когда ему до «настоящего школьного возраста» не хватало месяца, и теперь он повторял, что остаться на второй год имел полное право, потому что обязан был сделаться первоклассником не в сорок четвертом, а в сорок пятом году.

Софья Моисеевна замахивалась на него полотенцем и говорила, что лодырь он всегда лодырь, в любом возрасте и классе. Но все же подарила ему лаково-красную шариковую ручку. Борька ее целый месяц выпрашивал. Такие ручки недавно появились в канцелярском отделе магазина «Когиз», стоили тридцать рублей, и на них сразу возникла бешеная мода. Это несмотря на то, что писать ими в школьных тетрадях категорически запретили. Мало того, запретили вообще приносить в школу. Даже Матвей Андреевич грозил: «Если у кого-нибудь увижу, немедленно сообщу Сергею Ивановичу». А завуч Сергей Иванович отбирал такие ручки беспощадно.

Борька поклялся матери, что в школу носить ручку не станет, а будет лишь дома писать ей черновики домашних заданий. Конечно, он соврал. Хвастался «шариком» в своем шестом «А», и в конце концов ручку украли. Борька страдал. Но это случилось лишь в конце октября, а в тот сентябрьский день Борька был счастлив.

Лодька подарил ему «циркача», сделанного из пробок, проволоки и гвоздей. Как смастерить его, Лодька вычитал в журнале «Затейник». «Циркач», покачивая тяжелыми руками, ходил по наклонной линейке и улыбался приклеенными к пробковой голове широченными губами… Конечно, не шариковая ручка, но Борька галантно сказал, что он очень рад такому подарку. Как и всем другим…

В гости к Борьке пришли насколько человек. Причем, непонятно было почему «одни есть», а других нет. Впрочем, сам Борька объяснил просто и беззаботно: «Кого повстречал вчера-позавчера, того и позвал». «Встреченными» оказались Толька Синий, Гоголь, Костик Ростович и Вовка Неверов. А из незнакомых Лодьке лиц — некий Клим Моргалов, широкоплечий парнишка с аккуратной светлой прической и серыми, какими-то очень спокойными глазами. Он со всеми знакомился сдержанно и с достоинством, потягивал руку: «Клим Моргалов… Клим Моргалов…». Борька объяснил, что Моргалов «из нашего шестого «А»…»

А еще была Зина Каблукова. Она подарила Борьке лото, принесла гитару и как-то незаметно сделалась главной. Сказала Борькиной матери: «Софья Моисеевна, вы не беспокойтесь, я тут управлюсь…», и принялась резать рыбный пирог и торт, раскладывать по блюдцам варенье, разливать в рюмки клюквенный морс, а в стаканы чай. Поддерживала разговор, если вдруг наступало стеснительное, со звяканьем ложечек и сопеньем молчание. Рассказала, между прочим, что «цирковая девочка» — Оленька Рубцова, — которая танцует и жонглирует на белом коне, сейчас учится в двадцать первой школе, в пятом классе.

— У них, у детей-артистов, такая вот судьба: кочуют по разным городам и все время меняют школы… А девочка хорошая, ничуть не хвастается, что выступает в цирке…

Лодьке стало приятно от того, что юная артистка Оля Рубцова — такая вот славная, хотя, казалось бы, какое ему дело? Они с Борькой в цирк так и не попали и

видели эту Олю всего две минуты, на улице Урицкого…

Постепенно разговорились все, даже Синий и Гоголь, хотя сперва молчали непрошибаемо: не было у них опыта сидения в гостях. В конце концов они разгорячились, когда речь пошла о недавней футбольной игре с ребятами Большого Городища…

Вспомнили еще недавний юбилей Матвея Андреевича, кино «Танцующий пират» (Синий сказал: «Муть такая, одни пляски», а Клим Моргалов стал вежливо не соглашаться), историю с бестолковым Цурюком, который попал в милицию за то, что стоял на углу Первомайской и Ленина и задумчиво плевал на киноафишу с портретом заграничной красавицы…

Потом, когда сыто отодвинулись от стола, Зина сказала, что Борька должен спеть. Борька не стал упираться, петь он любил. Зина стала подыгрывать на гитаре, и Борька исполнил «Одинокую гармонь», «Вечер на рейде», «Артиллеристы, Сталин дал приказ…» и наконец «Жил отважный капитан…» Иногда ему подпевали, но не громко, чтобы не заглушать главного исполнителя.

Никто не мешал им веселиться. Софья Моисеевна ушла в свою комнатушку, брат Моня все еще со своим курсом в колхозе «рыл картошку». Но после «Капитана» Борька покашлял и сказал, что хватит, горло устало. И Зина тут же заметила:

— Тебе, Боренька, надо быть осторожным. Тринадцать лет, скоро может начаться ломка голоса. Называется «мутация».

— Ништяк, перетопчемся… — И похоже, что Борька слегка надулся. Но не надолго.

Зина предложила сыграть в лото. Прихрамывая, обошла всех и оделила каждого горсточкой кедровых орехов, которые принесла с собой в холщовом мешочке. На эти орехи и начали играть. С азартом и веселыми вскриками при выигрышах. И длилось это долго, но в конце концов оказалось: ставить на кон уже нечего, потому что игроки перещелкали и сжевали весь ореховый запас. Костик Ростович сказал, что можно играть на пустые скорлупки, но это не встретило энтузиазма.

— Это же не те, что в «Царе Салтане», — сказал Синий, который, казалось бы, никогда Пушкина не читал…

Зина снова взяла гитару и сообщила, что сейчас споет песенку в подарок Борьке.

Голос у нее был совсем не сильный, но такой… ласковый, что ли. Песня была про лодку, которую осенью вытащили на берег, и она грустила, что придется дремать до весны в одиночестве, но пришла бродячая собака и поселилась под лодкой. И они подружились. А потом наступила зима, завалившая снегом застывшую воду и берег. И половинка луны одиноко и зябко висела в небе.

Желтой заброшенной в небо пилоткой Кажется снизу луна. Лодка — под снегом, Собака — под лодкой — Стужа друзьям не страшна. Вот и решила собака: «А ну, Кликнем мы с неба Под лодку луну…

Все похлопали…

Лодька раньше никогда не слышал эту песенку. И потом не слышал. И жалел, что не запомнил тогда как следует ни слова, ни мотив.

А в тот вечер он смотрел на Зину и вспоминал портрет, который нарисовал Валерка Сидоркин. Хороший такой портрет, похожий… Жаль, что Валерка не пришел. Может, Борька просто не успел его позвать. А может… Сидоркин не пошел бы без друга, а Фонарика Борька, чего доброго, не стал приглашать нарочно — чтобы не оказалось в компании еще одного певца… Впрочем, едва ли. Думать так нехорошо про Борьку Лодька не хотел…