Дагги-тиц
Шрифт:
Оба напавших принадлежали к «смоленской» команде и участвовали в недавней игре. Не возникло никаких сомнений, что они, повстречав Синего — знаменитого «герценского» вратаря — решили поквитаться за недавний проигрыш. Свинство само по себе, а когда двое на одного — свинство небывалое. Воспылав коллективной солидарностью и жаждой справедливости, «герценская» компания рванула к месту происшествия. Даже старшие — Атос, Лешка и Шурик, — хотя им, десятиклассникам, вроде бы уже не пристало участвовать в уличном пацаньем мордобое. («Сидеть здесь!» — приказал Шурик первокласснику
Никакого боевого плана не было. Мчались — вот и все. Потому что железное правило не давать своих в обиду толкало, как пружина. Все почему-то были уверены, что всю «смоленскую» команду они застанут на том месте, где пострадал Синий. Бежали с топотом и сопеньем. Лодька и Борька — рядом. Лодька понимал, что сейчас будет нешуточная драка. Раньше в таких делах участвовать ему не приходилось, и сквозь боевое вдохновение при каждом шаге-прыжке толкалась внутри тугая, забивающая дыхание боязнь…
Однако же, когда «наших бьют», бояться может лишь самый последний трус и дезертир. И Лодька ни разу не сбился в беге. И Борька тоже…
Драки не случилось.
Дальняя колонка — это не та, что на углу Первомайской, а в конце Большой ограды, там, где за дырявом забором тянется Смоленская улица. Примчались туда за две минуты. И обнаружили там единственного «смоленского» — всем знакомого шестиклассника Витьку Каранкевича, который мирно набирал в мятые ведра воду, чтобы тащить на коромысле к дому.
Тяжко дышащая ватага обступила Витьку. Тот поставил ведро и перепуганно смотрел из-под растрепанной меховой шапки.
— Ну чё… — выдохнул Рашид Каюмов. — Где ваши Штыри и Кони? Как увидали наших, сразу в подворотни?
Витька моргал, округлив мокрый рот. Потом сказал:
— Я-то при чем? Я по воду пришел…
— Это ты сейчас по воду! — выкрикнул Гоголь. — А как Синего бить, так вместе с ними!
— Да не бил я никого! — отчаянно выкрикнул Каранкевич. — Вы чё! Откуда сорвались! Я вообще…
— Ага, ты не бил, — Вовка Неверов взял Витьку за шиворот и легким подзатыльником сбил с него шапку. Видимо, он считал, что это вот «военное выступление» должно иметь хоть какой-то эффект. — Ты просто стоял и смотрел, как они двое на одного. Игру продули, так решили отмазаться на нашем вратаре!
— Да какие двое! — тонко заскулил Витька. — С вашим Синим только Шкерик стыкнулся. Потому что вчера Синий у него зажал два пятака, когда они в чику… При чем тут футбол-то… Чё налетели всей кодлой на одного! — И Витька завыл громче…
— Ладно, ребята, пошли, — деловито посоветовал Лешка Григорьев. — Сейчас его мамаша выскочит, будем все виноваты… — Витькин дом был неподалеку, сразу за дырявым забором.
— Да, она сейчас выскочит! — ревел Витька уже в полный голос. — Она вам вломит по ж…! Заикаться будете, гады! — Обида его на вопиющую несправедливость была такой великой, что он даже не боялся показаться рёвой и хлюпиком, уповающим на мамочкину защиту. — Подождите, она сейчас!..
— Страшно-то как… — неуверенно хмыкнул Вовка.
— Фома, заткнись, — велел Атос.
А
— Домой… — сумрачно приказал Атос. А когда прошли уже половину Большой ограды и Витькин плач стал неслышен, Атос жестко спросил у Мурзинцева:
— Ну и что ты, Шурочка, напишешь в своей «Летописи»?
— То и напишу, — сумрачно сказал Шурик. — Гоголю надо оторвать язык и засунуть в…
— Точно. Прибежал, разорался: «Наших бьют!» — согласился Борька.
— А я то тут при чем! — шумно завозмущался Гоголь. — Синий идет, за сопатку держится, «смоленские» напали»…
Лодька молчал. Смешались в нем всякие ощущения. И облегчение, что драться не пришлось (чувство совсем не героическое). И виноватость перед напуганным ревущим Каранкевичем, с которым когда-то были в одном детском садике. И опасливое понимание, что оказывается в одну минуту компания нормальных (хотя и вовсе не примерных) пацанов может превратиться в стаю…
Впрочем, противно было, кажется, всем.
— Кретины, — выругался Лешка. — Из-за двух пятаков чуть не устроили Варфоломеевскую ночь…
— Какую ночь? — переспросил Цурюк. До этой минуты он бегал и сопел со всеми, но ничего не говорил, поскольку оценивал события запоздало.
Лешка плюнул…
Когда вернулись на Стрелку, Славик Тминов, изнемогавший от любопытства и тревоги, вытянул шею:
— Ну, там чего?..
— Все живы, — сказал Шурик Мурзинцев. — Гладиаторский бой отменяется, билеты возвращаются в кассу…
Глава 2. Январские заботы
Славик Тминов был соседом Шурика Мурзинцева. Уже несколько лет они жили в одной квартире (в том самом доме, где когда-то обитал Севка Глущенко). Матери их были давними подругами, и потому Шурику выпала на долю постоянная возня с «младенцем». «Шурочка, побудь немножко со Славиком… Шуочка, пусть Славик с тобой погуляет, а то ему скучно одному…» Впору было возненавидеть сопливого Славика, ставшего чем-то вроде «мелкого ежедневного приложения к большой газете» (Шуркины слова). Но Мурзинцев — человек с покладистым характером и философским складом ума — не возненавидел. Он рассуждал, что ни у кого не бывает жизни без трудностей и осложнений и пусть уж лучше будет такое осложнение, как Славик, чем какое-нибудь похуже. А потом он даже привязался к этому «неотъемлемому придатку», хотя скрывал такое чувство под напускной суровостью…
В середине декабря, когда у края тротуара, рядом с домом Фомы, построили снежную горку-катушку и заливали ее десятками ведер, Славик хотел быть полезен. Ему объясняли, что лучшая полезность — смирно стоять в сторонке, но он мудрому совету не внял и полез на верхнюю площадку катушки.
Пропитанная водой горка уже каменно затвердела от мороза. Последние потоки должны были придать окончательную гладкость ее поверхности и длинной блестящей дорожке, что тянулась от крутого ската шагов на пятьдесят.