Дагги-тиц
Шрифт:
Казалось, что у Льва Семеновича он попадает в другое время. Старые книги вокруг, старя мебель, старые часы с маятником похожим на медную сковородку… И рассказы Льва Семеновича были, как правило, о прежних временах. Про детство, про плавания с друзьями-комсомольцами по Ладоге, про довоенный клуб планеристов… Про недавние дела и про войну он вспоминал не часто. Похоже, что не любил. И Борька думал порой, что бывает у Льва Семеновича почти каждую неделю, слышал от него много всего, а по сути дела ничего толком не знает про этого человека.
Так, например, не сразу узнал он, что был у Льва
Лодька нередко ловил на себе странный взгляд Льва Семеновича — не обычный, когда говорили, глядя друг на друга, а брошенный словно украдкой, быстрый, внимательный и слегка виноватый.
Однажды, когда такой взгляд столкнулся с Лодькиным, Лев Семенович скомканно сказал:
— Вот… мне кажется, ты порой думаешь: с чего это пожилой дядька выбрал себе в приятели семиклассника, зазывает к себе, разговоры ведет…
— Н-не… — сильно застеснялся Лодька. — Я так не думаю. — Он и правда об этом не думал. Главным для него были книги. Дает их Лев Семенович — и спасибо ему, доброму человеку…
А тот объяснил, двигая туда-сюда по столу расчехленный аппарат «ФЭД»:
— Иногда приходит в голову: так же вот мог бы я каждый день беседовать с сыном… Он родился почти в то же время, что и ты. Чуть попозже наверно, осенью тридцать седьмого… В самый разгар…
— Разгар чего? — осторожно спросил Лодька. Он конечно же слышал о «тридцать седьмом», когда, не дождавшись рождения сына, пропал Борькин отец.
— Что? — встряхнулся Лев Семенович. — А!.. Я имею в виду испанские события. Был я тогда, совсем еще молодой, под Мадридом. Корреспондентом от ленинградской фотохроники. Сын появился на свет без меня… Да и потом, в следующие годы, я его видел урывками…
Лодька не утерпел, спросил осторожно:
— А он… где теперь?
Лев Семенович резко отодвинул на столе аппарат. Ответил, глядя на стену с фотоснимками:
— Война, Лодя… блокада… сплетение печальных обстоятельств…
Все стало ясно, однако Лодька не удержался снова:
— А это… он? — И осторожно показал на большую фотографию (кажется, на нее Лев Семенович и смотрел). Там были строгая женщина в платье со стоячим воротничком и мальчик лет девяти. Женщина стояла у столба, подпирающего навес крыльца, а мальчик сидел впереди нее на деревянных резных перилах, свесил ноги в длинных чулках с прилипшими колючками. Одна сандалия свалилась на ступеньку, и на большом пальце виднелась круглая дырка. Был мальчишка в матросском костюме, остролицый, лопоухий, с крупными кольцами светлых волос. Лодька и раньше приглядывался к снимку, а спросить, кто на нем, почему-то стеснялся.
— Что? — встряхнулся Лев Семенович? — А! Нет… Это я собственной персоной, третьеклассник Левушка Гольденштерн с мамой Мирой Яковлевной в сентябре двадцать четвертого года… Разве не похож?
Лодька глянул теперь с точки зрения «схожести» и понял:
— Да, похожи. Конечно… — И решился на улыбку. — Вам сейчас только матроски не хватает…
— Ты прав, — улыбнулся и Лев Семенович. — Кстати, я ее так и не успел износить, перешла потом к сыну…
Вот, опять на те же грустные рельсы… Не зная, что сказать (а молчать было неловко), Лодька заметил:
— Не похоже, что двадцать четвертый год. У меня был такой же костюм,
Лев Семенович будто обрадовался, покивал:
— Это, можно сказать, вековая ребячья мода. Какой-то умный и веселый человек лет сто назад придумал для ребят, особенно для мальчишек, такую вот удивительную одёжку… В ней много радостных сочетаний. Беззаботность детства и предчувствие дальних стран, романтика «Детей капитана Гранта» и счастье от беганья по мелководным ручьям и щекочущим травам, чудесное ощущение, что ты мальчик, и слияние с океанским ветром, который хлопает за твоей спиной широким воротником…
Лев Семенович глянул на Лодьку повеселевшими глазами, и закончил:
— Мне кажется, на детях, которые станут провожать отцов, улетающих на Марс, будут хлопать от ветра такие же воротники с полосками и якорями… Ты, Лодя, небось решил, что я малость спятил? Чего это, мол, Льва Семеныча потянула на такие романтические речи?..
Лодька не думал именно так, но по правде говоря, удивился.
— Это не мои слова, Лодя. Это писал мой друг Вася Лащенко, я про него тебе рассказывал… — И оба глянули на снимок, где улыбались два армейских капитана в широких гимнастерках и пилотках.
— Из его дневника, он хранится у меня. Василий там описывал не только фронтовые эпизоды, но и вспоминал детство. И… вот — короткая ода матроске. Видать, была у него такая же… Теперь уже не спросишь…
В середине октября, уже в холоде и сырости, состоялся последний в сезоне футбольный матч. «Герценские» против парней со Смоленской улицы.
Играли в Большой ограде — дворе, похожем на уличный квартал с двухэтажными деревянными домами. Посреди домов было широкое пространство, с которого до оконных стекол не допнёшь, если даже захочешь.
«Смоленские» оказались соперниками вредными, играли нахально, храброго Фонарика сильно «подковали» и остались недовольны результатом (пять-три в пользу улицы Герцена). Их капитан, девятиклассник Жеребцов, известный как «Валька Конь», при расставании пробубнил, что два гола были засчитаны неправильно и что за такую игру «герценским» надо бы начистить рожи.
В тот момент Валькиным словам не придали значения. Мало ли кто чего брякнет с досады! Но через день примчался на Стрелку взмыленный Гоголь и хрипло выдохнул, что «смоленские бьют наших».
На Стрелке в тот момент как раз обсуждался вопрос: как лучше смастерить хоккейные клюшки для зимней поры и что пора уже скинуться и купить заранее несколько плетеных мячиков, а то после в магазинах их черта с два сыщешь. Была почти вся компания — кроме Костика Ростовича, который в эту пору постигал всякие сольфеджио и гаммы в музыкальной школе, и Синего, который болтался неизвестно где. Впрочем в ту же минуту выяснилось, что били именно Синего. Гоголь сам не видел, как бьют, но только что встретил Тольку у крыльца, и тот, прижимая к разбитому носу ладони и поскуливая, поведал, что «эти паразиты прискреблись у дальней колонки, хотя я шел и ничего не делал». Кроме того, Синий сказал, что «паразитов» было двое — Вовка Лобзик и длинный Сашка Штырников (точнее — «Штырь»).