Данэя
Шрифт:
— Ну что? — спрашиваю тех, кто был хоть в чем-то со мной согласен. — С этими будет то же самое?
— А что?
— Знаете, друзья, воткнул бы я вам кольца в нос и перья в голову, да раскрасил бы тела поярче. Совсем натурально выглядели бы!
— Что мы: первобытные дикари?
— А кто же? С вашими взглядами можно спокойненько снимать скальп с живого человека.
— Но мы сами-то этими опытами не занимаемся, — отвечают инженеры.
— Но вы же видите — и молчите.
— Ну, и ты: видишь — и молчишь!
Как
Все полноценное население станции собиралось вместе только по четвергам: на пир. Мало подходящий момент, но другой возможности не было: когда до меня дошла очередь произнести тост, я высказал им все, что думал, и потребовал прекратить бесчеловечные опыты. Что тут началось! Но большая часть инженеров, не ожидавших, что я решусь на подобное, встала на мою сторону.
— В космонавтах всегда было больше человеческого, чем в живущих на Земле, — заметила Ева.
— И даже два генетика присоединились ко мне. Мы изолировали остальных генетиков от неполноценных — вновь прибывших и уже используемых, прекратили проведение над последними болезненных опытов.
— И что было потом?
— Мы послали радиограмму на Землю с сообщением об этом и призывом прекратить опыты над ними повсеместно. В ответ пришло распоряжение инженерному персоналу прекратить несогласованные действия, а мне — приказ на спасательный полет. Не выполнить его я не мог — тем более, что сам уже перехватил «SOS».
Пока летал, с Земли на «Дарвин» прилетела смена. Всех инженеров и несколько генетиков вызвали на Землю. Вызов получил и я.
— Значит, собираются судить?
— Пусть: у меня будет, что сказать на суде. Я знал, что так и кончится: все, что увидел и услышал — записано, и с записью я никогда не расставался. Ты перепиши ее, Капитан — пригодится.
— Безусловно!
— А что на Земле?
Дан рассказывал — и одновременно думал, что события вот-вот могут заставить его выступить по всемирной трансляции — объявить открытую войну Йоргу. Суд над Ги превратится в суд над тем, что породил кризис.
Но хватит ли сейчас сил победить? Учение Лала только начало проникать в сознание людей. Много тех, кто отказывается принимать его; еще больше — неимоверное количество — тех, кого это совершенно не интересует. Как мало еще тех, кто пойдет с ними! Но ждать, когда они составят ощутимое большинство, не удастся: поток нарастает — ничего не поделаешь.
— А как твои дела? — спросил он Еву.
— Все то же, все так же! — с досадой сказала она. — Скорей бы родила Лейли!
— Не раньше положенного.
— А пока они выжидают. Мы собрались после концерта Лейли — я спросила: «Ну, что? Видели? А мы?» Они — отводили глаза. И когда я говорю с каждой о рождении ребенка, глаза тоже становятся грустными. Страх после того, что
— Ты о чем, мама Ева?
— Потом, Ли.
«Потом!» Слово, которое может быть страшным. Появление матерей должно быть не потом, не после начала открытия открытых выступлений по всемирной трансляции. Ближайшие результаты их очень неопределенны: противники могут одержать верх на первых порах и добиться запрета рождения детей полноценными женщинами. А это ведь главное сейчас! И с этой точки зрения бунт, устроенный Ги, был преждевременным.
Суд, однако, не состоялся: Ги был срочно вызван в Космос — лететь не сверхпредельной скорости, на что пока из-за выхода из строя Ли был способен только он, космический спасатель N2.
Теперь до начала суда, который были вынуждены отодвинуть, Лейли успеет родить. И если все же запрет на рождение будет принят, то несколько женщин-педагогов, которые успеют решиться (если успеют!) решиться, смогут отказаться от аборта, потому что запрет придет после того, как они забеременеют. И можно будет бороться за право их самим растить своих детей.
Сейчас роды Лейли — самое главное, первостепенное. А перед этим — еще премьера «Девы рая»: Дана особенно беспокоила в ней сцена покушения на самоубийство — борьба, толчок, падение Гурии.
Снова спектакль. Опять набитый до отказа счастливцами зал театра. Полные голографические зрительные залы. Включенные экраны всей Земли.
Гаснет свет, и начинает звучать многоголосый хор: «Джерихон, Джерихон!» Псалом американских рабов-негров.
Двое, Он и Она, смотрят старинный фильм — «Хижина дяди Тома». Плантатор с грубым лицом издевается над своим рабом, который явно превосходит его интеллектуально.
— Какая мерзость! — возмущается Она. — Как только такое могло существовать?
— Удивляешься этому? А меня больше удивляет другое.
— Что именно?
— То, что нечто подобное может существовать сейчас.
— Сейчас? Что имеешь ты в виду?
— То, что ты знаешь и не удивляешься. То, что существуем мы — полноценные — и они — неполноценные: что даже хуже рабства, потому что раб мог освободиться.
— Но они же умственно неполноценные. Они примитивны, тупы и совершенно бесчувственны.
— Нет! Нет!!! Они примитивны? Да: их же почти ничему не учили. Но не бесчувственны — нет! Я знаю: я это совершенно точно знаю.
И начинается рассказ Его: они сидят на платформе у края сцены в пятне света среди темноты. На другой платформе появляется тоже Он — Поль, в своем блоке. Ночь.
Звучит рассказ о том, как Он — ученый, приблизившийся к невероятно огромному открытию — сверхнапряженной работой доводит себя до полного психического истощения. Необъяснимая тревога, бессонница мешают ему быть одному. Он делает радиовызов.