Данэя
Шрифт:
– Ты не считаешь, что мне его подсказал? Тем, что говорил прошлый раз.
– Разве? – улыбнулся Лал.
– А может быть, и тем, что свозил меня тогда к детям. Ева к этому, конечно, тоже причастна. Тем, что дала мне подержать на руках ребенка. Я представила, что снова прижимаю его к себе, – и вдруг поняла, что если бы знала, что это мой ребенок – скорей бы умерла, чем дала причинить ему зло. Вместе с твоими словами это привело меня к тому, что я сказала.
– Что ж: всё правильно! Возврат женщин к
– Позволь, Лал, – возразил Дан, – ты же знаешь, что контингент неполноценных ничего не стоит начать комплектовать без отбраковки – одними потомственными.
– Не совсем так. Ты знаешь численное соотношение обеих категорий?
– Нет, конечно. А что?
– Примерно один неполноценный на десять полноценных. Это соотношение внушает мне сильное подозрение, что под отбраковку попадали и дети с временным отставанием в развитии. Почему? Почему нельзя было установить несколько низший уровень способностей для отбраковки? И дополнить необходимое количество потомственными?
А вот почему: совершенно отсутствует стопроцентное наследование качеств своих родителей; потомки неполноценных – не обязательно неполноценные по своим способностям. Это – непреложная истина, которую генетики, безусловно, учитывают, всячески ограничивая число потомственных неполноценных.
Никто не знает, какая доля потомков неполноценных была бы отбракована, если бы они росли в таких же яслях, садах и школах, как остальные. Сейчас их сразу обучают по примитивной программе, но при этом они в среднем не уступают в развитии отбракованным детям.
Если количество потомственных резко увеличится – а этот процесс уже начался – то среди их потомков будет слишком много таких, правомерность отнесения кого к неполноценным по их умственным способностям можно будет оспаривать.
– А что помешает тогда подбирать для спаривания самых тупых?
– Это слишком ограничит возможность получения необходимых для использования качеств.
– И всё-таки? Если добьются, чтобы рождались только тупые дети?
– Нет! Повторяю: ничего не выйдет. Такие будут мало способны к тренировкам и соблюдению режима. Это будет материал слишком низкого качества. Ну, как?
– Сдаюсь! – Дан протянул Лалу руку.
– Ну, зачем? Пропаганда тоже будет неимоверно важна: без нее люди не поймут истинное положение вещей; лишь она сделает ясными цели. И твой авторитет, старший мой брат, сыграет в этом огромную роль. Ну, всё – хватит! Одеваться!
Дан вел стол в этот “вечер”.
– Будем пить за тебя, Лал, – сказал он, поднимая кубок с нектаром. – За светлый твой ум и сердце, разглядевшие то, что не замечал никто. За то, что ты нам раскрыл глаза и подсказал выход. Будь здоров и счастлив!
Лал тоже поднял кубок:
– Дорогие мои! Сегодня я особенно счастлив – оттого, что я сейчас не только рядом с вами: вы теперь вместе со мной, разделяете мои мысли и веру. Давайте выпьем за возрождение социального равенства, за воплощение нашего идеала! – он чокнулся с ними. Они не чувствовали, насколько он напряжен.
Говорить ли им остальное? Не рано ли?
Нет. Лучше всего сказать сегодня. Но – не в данную минуту.
– Как ты шел к этому? Расскажи! – Ему дали удобную возможность подготовить их к главному, и он поспешил ею воспользоваться.
Это был длинный рассказ, потрясший их обоих.
– Лал, поешь, – сказала Эя, когда он кончил. – А то ты умрешь с голоду. Мы-то хоть ели немного.
– Ничего: я терпеливый.
– Куда больше! Молчать столько лет – не сказать мне ни единого слова, – упрекнул его Дан.
– Просто, не хотел тебе мешать делать главное: только оно могло сделать возможным изменить то, что мне удалось разглядеть. Но – если бы я знал о Ромашке!
– Ну ладно! Что ж теперь. А ты поешь, – поешь, всё-таки!
Они молча стали есть, и ему не задавали вопросов, но по их нетерпеливым взглядам было понятно, что сегодняшний разговор ещё не окончен.
– Лал, брат, а ведь тебе было не легче, чем мне тогда, – задумчиво сказал Дан, когда Лал насытился и закурил. – Но почему ты молчал и потом?
– Ты ждал прихода вести от Тупака. А потом у тебя уже не было сил на новые проблемы.
– И ты берег меня. Но годы подготовки, все десять лет?
– Разве можно было отвлекать от нее? Нет, конечно. Тоже нет!
– Какие вы!!! Вы – оба!
Они удивленно повернулись к ней.
– Что ты, Эя?
– Ну да! Оба! Открыть, додуматься до таких вещей! Мочь такое!
И Лал решил: “Пора!”
– Но ты можешь ещё больше.
– Я?! Скажешь тоже!
– Сможешь! Не сомневайся.
– Куда мне! Что – я смогу?
– Хорошо! Послушай, Эя. И ты, Дан. Давайте поднимем кубки за то, что сможешь только ты, Эя. За чудо, которое ты должна сотворить: за то, чтобы ты родила ребенка!
– Что?!! – разом воскликнули они оба.
– Да! За это: без этого ничего не удастся! Ничто не действует убедительней личного примера! Это необходимо. Чтобы, вернувшись, показать людям ребенка рожденного и выращенного тобой. Чтобы люди могли поверить тебе – матери, у которой есть полное право сказать то, что они должны услышать. Потому что ты будешь знать, что говоришь, испытав и проверив всё сама! Только тогда удастся убедить стать матерями такое количество женщин, которому уже нельзя будет помешать. Понимаешь?!
Они никогда ещё не видели его таким возбужденным, бледным.