Давайте, девочки
Шрифт:
– Дают эти, которые только по любви, обычно сразу, – недовольно отмахнувшись от Сюни, продолжал «мысль» Дизель. – как только выпьют и расскажут, как любят мужа… Хотя спят обычно в лифчиках, думают, что из-за детей плохая грудь. Меня по командировкам с монтажниками электрооборудования много швыряли, так я все это прошел… А после того начинает плакать: где она раньше была, где ты был, что столько времени даром потеряно… Слушай, с этого ты мог бы начать новый роман…
– Роман я, пожалуй, уже не успею, – улыбнулся Рыжюкас.
–
– Врачи обещают два года, – ответил за него Витька-Доктор.
– Врачи врут, – махнул рукой Сюня, незаметно подмигнув Дизелю.
– Еще как брешут, – оживился тот. – Мужу моей сестры тоже говорили: «Два месяца и кранты»… Ну он что? С работы уволился, закупил два ящика водяры и свалил на дачу. Чтобы вызванивать друзей и по очереди с ними прощаться.
– Ну и? – поинтересовался Сюня.
– Да ничего. Пятый год на даче квасит. Возвращаться-то некуда. Все оборвал: друзья, работа. Тетка моя, то есть сестра, похоже, скорее его загнется, вся извелась…
Посмотрев на приятеля, Дизель вдруг осекся.
Никакой тетки у него не было. Это у Сюни была тетка, которая давно померла. И сестры у Дизеля отродясь не было, он в семье единственный ребенок.
И Рыжий, конечно же, это знал.
Рыжюкас смотрел на друзей.
По тому, как поспешно его фрэнды взялись сегодня набираться и как медленно достигался результат, было видно, что им этот вечер дается нелегко. Пыжились, наливали чаще обычного, глушили почти без закуси, даже к гусю с брусникой без интереса. Так пьют люди, которые знают не только почему они пьют, но и зачемнепременно нужно напиться…
Ему вдруг стало безумно жалко ребят.
Видно ведь, что старались. Небось, и готовились заранее, сговорившись, а то и спенарно продумав, даже роли разбросав – кто кого будет тут изображать. Разумеется, с учетом: кто что может.
Обычно такое получается хорошо. Для спектаклей в студенческом театре Рыжюкас всегда брал исполнителей по типажам, выбирая из множества студентов, желающих «поучаствовать», тех, кому роли больше всего подходят. Получалось, что в их самодеятельных спектаклях каждый играл себя. Выходило талантливо и для публики убедительно.
И сейчас все вроде бы правильно выстроено. На то и фрэнды. Всё прикинули: когда непринужденно пошутить, когда забавную историю задвинуть к случаю. Как сменить тему, если разговор вдруг войдет в штопор.
А получалось как-то неловко. Уж больно неуклюже, если посмотреть со стороны.
Как тут ни хорохорься, но чтоиграть, о чем говорить, они сегодня не знали. Особенно с Рыжим, которого никогда не принимали всерьез, чтобы без подначки, без подколки. Кем бы он там ни стал…
Ну не знали они, как в таких
Рыжий, выскочка, опять первый.
Посмотрев на друзей, несколько пришибленных проколом Дизеля, Рыжюкас вспомнил, как умирал его собкоровский начальник, можно сказать, даже учитель. Был он, пожалуй, самым ярким и талантливым журналистом старой школы из тех, кого ему довелось знать.
Тогда от больных раком диагноз скрывали, но тот не идиот был и конечно все заподозрил и просчитал, видя, как близкие и друзья в разговоре отводят глаза.
Собравшись навестить шефа в больнице, Рыжук решил все его подозрения снять. Для чего детально продумал линию поведения: опасную тему в разговоре не только не обходить, а специально задеть, и вести себя в ней нарочито грубо и непринужденно, как с больными себя не ведут. Подчеркнув тем самым, что к диагнозу шефа слово «рак» вообще никак не относится. Даже пару анекдотов к случаю припас.
Пошутил на «опасную тему» он с таким явным перебором, что это и младенцу бросилось бы в глаза. Но его шеф, учитель, умнейший из множества умных, которых Рыжюкас в своей жизни встречал, в ответ вдруг от ярости посерел, губы посинели, восково обтянутый подбородок затрясся:
– Вы подлец, – говорит, – негодяй и мерзавец.
Уверенность больного, что Рыжук его специально подначил, да еще и с изуверской жестокостью, была столь велика, что отомстить этому циничному подонку, негодяю и подлецу он решил самым жестоким и беспощадным образом, какой только на смертном одре и можно вообразить. Он завещал: никогда не принимать Рыжука в ряды членов КПСС.
Использовал, так сказать, вето уходящего.
В партию Рыжука и действительно не приняли. Хотя он и не слишком настаивал – в память о любимом учителе и хорошем человеке. И был, к слову сказать, в те времена единственным беспартийным собкором во всей стране.
Сейчас Рыжюкас от неуклюжести друзей и их наивной нарочитости ни сереть, ни бледнеть не стал, а растрогался до слез.
– Ладно, – сказал он, – вы тут вокруг меня зря вытанцовываете. В этой омлетной тематике. Хотя иногда и смешно.
И тоже воспользовался правом уходящего.Потребовал к себе внимания – и чтобы не перебивать. Чтоб уже совсем не фраером быть, отрываясь от школьных друзей, он решил рассказать им под занавес их сегодняшнего самодеятельного спектакля забойную историю про то, на что толкает людей любовь. А заодно, чтобы не отрываться от заданной темы, и про то, как яйца спасли мир, причем во всем мире.