Давайте, девочки
Шрифт:
– Ну да, – пояснил обществу Мишка Махлин. – Любимая внучка. Живой памятник при жизни.
– А я как раз вас и позвал, чтобы познакомить, – в тон ему сказал Рыжюкас.
– Только что он говорил, что позвал нас, чтобы проставить! – воинственно возмутился Сюня.
– Сюня, ты отстал от жизни, – сказал Махлин. – Сейчас у писателей только так. Идут на вокзал, чтобы снять чувиху, нарываются на мордобой, потом среди ночи вызванивают друзей, чтобы их отметелили, за что им обещают проставить, а вместо этого знакомят с «внучкой».
Присутствие Маленькой друзей заметно
Они шли по ночному городу. Мишка Махлин суетился впереди, поминутно оборачиваясь и отпуская свои плоские шуточки. Маленькая как-то сразу вписалась в их компанию, она ухватила под ручку Мишку-Дизеля и Сюню, они что-то наперебой ей рассказывали, она громко хохотала и даже подпрыгивала от восторга, не обращая никакого внимания на Рыжюкаса, который шел сзади и тащил дурацкий чемодан. Что, впрочем, было ему обещано месяц назад.
Вот все четверо остановились и засмеялись. Они снова ржали как конюхи на конюшне, они покатывались от хохота, буквально надрывая животы. Они смотрели на Рыжего, видимо что-то вспомнив, благо им всем было что про него вспомнить, чтобы хохотать до слез, рассказывая это Маленькой: ну, скажем, как он грохнулся о цементный пол, встав в прибитые Махлиным тапочки, за которые тот тогда так и не получил. Потом они пошли дальше уже совсем вместе…
А Рыжюкас, остановившийся передохнуть, четко увидел, что по пустынной вечерней улице снова идут его юные друзья, всем вместе им не намного больше лет, чем ему одному, а Ленка все так же смеется, раскачиваясь и уткнув в ладошки лицо. Их снова пятеро, и она, как всегда, не обращает на него никакого внимания.
И вдруг накатило. Совсем неожиданно для себя он испытал прилив дикой, давным-давно, а то и вовсе никогда, ему неведомой ревности. Самой настоящей: безумной и беспричинной – настоящая ревность всегда беспричинна. Здесь именно такой случай, хотя бы потому, что никакого повода для этого здесь не было… Ну, скажем, как тогда, с Ленкой, у него не было ничего, кроме жгучей ревности…
Рыжюкаса сильно качнуло. В паху резануло, как ножом. Потом где-то внизу желудка грубо провернулся тяжелый кол. В глазах потемнело, а ноги вдруг стали ватными и подкосились. Он не упал только потому, что тяжело прислонился к стене, ухватившись за какой-то крюк…
Ничего не заметив, его друзья весело уходили, так и не обернувшись. И Маленькая вышагивала, сбивая ногу и снова подстраиваясь, она оживленно болтала и не думала оглядываться. С ними ей было весело и хорошо.
А ему так остро захотелось к ним присоединиться, что стало понятно: он пропал.
Месяц подряд он раскручивал воображение, погружаясь в воспоминания, вызывая в памяти нужные фразы, словечки, детали… Потом, похоже, слишком погрузился,отчего выдумка и реальность в его сознании стали совмещаться. Теперь мысли цеплялись за все подряд – так, карабкаясь на кручу и боясь свалиться,
Выражаясь яснее, у него поехала крыша. И этот дикий приступ жгучей, как раскаленный шкворень, ревности, запоздалой, как, как… Как чтозапоздалой?.. Сил подбирать сравнения у него уже не было…
А уж совсем он пропал потому, что в этой его случайной попутчице, которую он ласково и иронично называл Малёк, некоторые его выдумки вдруг возьми да и начни материализовываться. Его случайная попутчица вдруг обратилась в Ленку…
Безо всякой на то его воли.
Книга вторая
Венец творения
Рыжюкас подгадал, взяв такси, и подъехал к воротам частной клиники, расположенной в старой части города, как раз вовремя. Буквально через минуту Малёк вышла. Побледневшая и отрешенная.
– Куда мы едем?
– В гостиницу. Я снял нам номер в «Драугисте», как она раньше называлась. Это моя любимая гостиница совковых времен. Теперь они ее, правда, капитально перестроили. Но главное достоинство сохранилось, я специально поднимался в номер, чтобы проверить: там были самые удобные кровати за всю мою жизнь. – Рыжюкас говорил быстро, пытаясь ее отвлечь и успокоить.
– Я ужасно хочу плакать и есть.
Он развернул пакет. В нем были бананы.
– Это круть, – сказала она, слабо улыбнувшись.
Вот и все. Теперь спать, спать, спать.
– Когда ты проснешься, все будет кончено и забыто.
Малёк заплакала. Для нее всеуже было кончено.
Она спала долго. До вечера, потом ночь, потом еще почти полдня.
И чем дольше она спала, тем неспокойнее становилось у него на душе.
Конечно, про все ее проблемы он мог бы никогда и не знать. Аборт, вакуум – это ведь ихвопросы… Тем не менее и практические хлопоты, и всю ответственностьон взял на себя, проявив должную заботливость и необходимую решительность… Все как бы утряслось и устроилось, дело сделано, и все треволнения позади. Но вместо «чувства глубокого удовлетворения» от столь «добросовестного исполнения долга» отчего-то вдруг накатывают волны глухой досады… Что теперь?..
Всю жизнь он не любил соскакивать и не умел выходить сухим из воды…
Даже историю с Ленкой он навесил на себя. Представив, будто именно из-за него она не смогла вернуться… Хотя уезжать или не уезжать, вернуться или не вернуться она могла совершенно независимо от того, был он или вовсе бы его не было…
Здесь, с Маленькой, все не так. Ведь самой, без него, ей и решать-то было нечего. Оставить ребенка или не оставить – вовсе не ее ума дело. Тогда в поезде, дать или не дать, это еще как-то от нее зависело, но и то лишь до того, как она оказалась в его «силовом поле» – взрослого и многоопытного мужика. Совсем ведь не этоона ему давала, не на такое решалась.