Дебри
Шрифт:
Он стянул ботинок с ноги. Носка не было. Но сам ботинок был отличный. Подняв его в руке, чтобы разглядеть как следует, он заметил, что странное зарево на севере стало ярче. Он посмотрел на запад. Да, солнце садилось, но на севере свет разгорался - темно-розовый, с зелеными и серыми прожилками.
Он уронил ботинок и уставился на белую ногу, жалко и беспомощно торчащую над брюхом лошади.
Я убил его, подумал он, потому что его нога не похожа на мою.
С этой мыслью он вдруг почувствовал себя чистым и юным. Прошлого не было. Оно исчезло, превратилось в ничто. Он нагнулся и впервые взглянул на лицо мертвеца. Лицо было самое что
Адам принялся за второй ботинок. Развязал, сдернул с ноги. Да, ботинок был отменный. Он поднес его ближе к глазам, чтобы разглядеть во всех подробностях. Великолепный ботинок. А это, понял он, означает только одно. Что это ботинок федералиста, северянина. Значит, этот мертвый южанин тоже снял его с ноги мертвеца.
А теперь, подумал Адам, теперь его беру я.
И чуть не захихикал. Что-то его здорово насмешило.
Теперь моя очередь, подумал он.
Он вернулся к обломкам фургона и стал натягивать ботинок, правый ботинок.
Он уже взялся за шнуровку, когда кое-что увидел.
Это был маленький ранец, подарок дяди. Он выпал из фургона и открылся, или кто-то его открыл. Он лежал за мертвой лошадью и мертвым человеком, в куче мусора из фургона. Он был явно пустым.
Адам огляделся. Заметил что-то в тени папоротника. Сначала не разобрал, что это. Потом понял - филактерии. Он пригляделся. Да, там же был и talith. Интересно, где молитвенник.
Конечно, он поблагодарил служанку из богатого дома Аарона Блауштайна, служанку, которая потратила ночь, чтобы высушить молитвенник, seddur, разглаживая страницы теплым утюгом. Но он не заглянул в него, чтобы убедиться, как замечательно она "вылечила" книгу после потопа в темном подвале. А зря. Зря он не раскрыл книгу у неё на глазах, не похвалил её. Почему он этого не сделал? Ведь это ему ничего не стоило.
Он тупо смотрел на ботинок на правой ноге, ещё не завязанный. Долго смотрел. Ботинок был ему бесконечно дорог - он завладел им, это теперь его ботинок, ей-богу, его!
– но глядя на него, зная, что это его ботинок, он с безысходным отчаянием чувствовал, что сейчас что-то случится. Прежде, чем это случилось, у него появилось предчувствие, что сейчас что-то случится.
Потом это случилось: он снял ботинок.
Он подобрал и второй. На цыпочках, аккуратно ступая босыми ногами, обошел мертвую лошадь. С большой осторожностью поставил ботинки рядом с телом мертвого человека. На таком расстоянии, чтобы тот мог с легкостью дотянуться рукой, - это он осознал уже после.
Тупо, безвольно он подумал, что поступает ужас как глупо.
Он снова посмотрел на лицо мертвеца. Лицо, как и прежде, ровным счетом ничего не выражало.
Но он жил, подумал он, у него была жизнь, должно быть, в этом лице скрыто что-то такое, чего мне не дано видеть.
Он стоял, смотрел и думал: а что после смерти будет выражать его собственное лицо. Будет ли на нем маска злобы или боли, ярости или отчаяния, или покоя? Или не будет никакой маски - ничего, кроме оцепенелой пустоты? Интересно, какую маску он может надеяться получить на свое собственное мертвое лицо - получить от жизни, которая приведет его к смерти?
Разве я отличаюсь от других?
– спросил он.
Он обнаружил, что дышит очень тихо, как будто
Он устыдился своей глупости. Но так же на цыпочках и сдерживая дыхание, отошел. Он ползал по земле вокруг того места, где собирался надеть ботинки. Он всматривался в россыпь вещей среди папоротников. Наконец, взгляд его наткнулся на книгу.
Но он - с трудом, как будто для этого потребовалось приложить недюжинное усилие - удержался от того, чтобы протянуть руку и дотронуться до какого-нибудь предмета.
Он поднял глаза к небу. На западе оно поблекло, но эта вздымающаяся розовость на севере, теперь явно исчерканная серыми разводами, несомненно сгустилась. Он глядел на этот феномен и мучительно размышлял. Нет, он размышлял не над природой этого феноменального явления. Наоборот, он пытался теперь как можно дольше отрицать то, что знал наверняка.
Потому что он уже понял. Через миг-другой он позволит своему разуму назвать этот феномен, подобрать подходящие слова.
И он позволил.
Да, лес горел.
Он прислушался. Если бы он напряг слух, он смог бы услышать его крик. Если бы он его услышал, он в ту же минуту был бы свободен. Неизвестно как и от чего. Он вскочил бы и бросился в лес, босой, и спасал бы какого-нибудь раненого солдата от крадущегося или яростного, ревущего пламени.
Он вслушивался изо всех сил; но ничего не слышал.
Только бы услышать его, один крик.
Он закрыл глаза и напряг слух, чтобы уловить крик. Закрыть глаза - это было ошибкой. Мгновенно тьма в голове зазвенела тысячей криков. Это были странные, чистые, прекрасные крики, звенящие и замирающие, как всякий крик, выпущенный на волю в лесной чаще. Один за другим крики врывались в голову, чистые и прозрачные. Руки потянулись к нему в темноте. Красные отблески пламени плясали по лицам, глаза их вылезали из орбит, а рты были раскрыты в совершенном, круглом "О" крика, крика, которого он, на самом деле, не слышал.
И он рухнул на колени в зеленый папоротник, и глаза его были закрыты. И он говорил слова:
– О Ты, Сущий и Глаголящий, будь милостив к нам во имя того, кто, как агнец, отдан был на заклание. О, услышь наши молитвы и сделай...
Последний раз он слышал эти слова тем зимним днем, давным-давно, по ту сторону океана, в Баварии, над телом, опущенным в землю, телом Леопольда Розенцвейга, и пока он произносил их, когда он их произнес, та земля и эта, то время и это, соединились. Он говорил слова:
– Господи, в твоей власти смерть и воскресение...
Он говорил:
– Но оставь нам память...
И в конце говорил он:
– Будь милостив к отбившемуся от стада Твоего, и повели Ангелу Карающему: Останови десницу Свою!
Он стоял среди папоротников на коленях, теперь уже молча, склонив голову, медленно и тяжело дыша. Скоро, думал он, сможет он поднять голову и увидеть то, что ему суждено увидеть - голую ногу мертвого человека, торчащую над брюхом мертвой лошади, далекое зарево пожара на темнеющем небе над зарослями, где за многие мили отсюда пар от вскипевшего сока весенних деревьев с треском разрывает кору, будто взрываются праздничные шутихи, и раненые солдаты, которые ещё в силах двигаться, ползут, подтягиваются на руках, впиваются ногтями в почву, перекатываются, собираются с силами и вновь отталкиваются локтями и коленями, передвигаясь дюйм за дюймом в этой вялой пародии на паническое бегство, пока не сдадутся с протестующим криком, который никто не услышит.