Дебри
Шрифт:
– А вот это шуму не наделает, - сказал он.
– Никакого шуму.
Но наклонился и заткнул нож за голенище.
– Правда, кое-что я все-таки сделаю, - сказал он, выпрямившись. Выбью дерьмо из этой бабы.
И повернулся, будто намереваясь уйти, будто все кончилось.
– Но она...
– заговорил Адам, шагнув вслед за мужчиной.
Человек остановился и оглянулся.
– Я знаю, это её проделки, - сказал он.
– Понял, едва дотронулся до этого кольта. Я же сам его и принес. Это она тебе его дала, точно.
– Но она...
– Не зарядила его, да?
–
– Все равно выбью из неё дерьмо.
– Пожалуйста, - сказал Адам.
– Она его не зарядила. Она не хотела, чтобы с вами что-нибудь случилось. Она заставила меня пообещать, что я вам заплачу. Это просто потому что...
– Потому что она лезет в мои дела, - угрюмо сказал он.
– Пожалуйста, - проговорил Адам, умоляюще протягивая к нему руку. Это просто потому что... потому что мы поговорили. Под дубом. Где она ставит фиалки. Где...
– Да будь ты проклят!
– взревел мужчина.
– Хочешь, чтобы я отстрелил-таки твою поганую башку, сукин ты сын?
Карабин оказался у него в руке. Но опустился.
– Черт, - сказал он.
– Как все надоело.
И снова отвернулся.
– Вы не станете этого делать?
– спросил Адам.
– Хоть живи, хоть сдохни, мне-то что, - мрачно сказал человек.
– Южане все равно тебе глотку перережут.
– С ней... со своей женой...
– начал Адам и замолчал. Потом: - Я имел в виду - с ней вы ничего не сделаете?
Человек, казалось, не слышал.
– С ней-то?
– наконец повторил он, но обращался не к Адаму.
– С ней, повторил он, поднимая лицо.
– Да-а, было времечко, когда я много чего с ней делал. Как мужик.
На миг он погрузился в размышления, потом снова поднял голову.
– Семь лет, - сказал он.
– Почти семь лет.
Он снова помолчал.
– Толстуха, - сказал он.
– Раньше она была толстая. Да-а, - сказал он.
– А уж как ей это нравилось.
Внезапно он выпрямился. Сплюнул в темноте и припечатал ногой то место, куда предположительно приземлился плевок.
– Но это раньше. Сейчас нет.
И отвернулся.
– Пожалуйста...
– начал Адам.
Человек оглянулся.
– Слушай, мистер, - сказал он.
– Пока я доберусь до дому, я даже не вспомню, что собирался выбить из неё дерьмо. Все забывается. Все надоедает.
И без звука растворился во тьме.
Глава 14
К полудню Адам выбрался из-под одеяла в зеленой чаще и направился к поляне проверить лошадей. Они спокойно паслись, - спокойно, насколько позволяли мухи. Он съел несколько галет и остатки мяса из открытой консервной банки и напился из ленивого ручейка. Снова лег на спину, и стал вглядываться в листву. Она нависала над ним сплошным шатром, а видимая ему изнанка листьев была темно-зеленой. Но то и дело в густом покрове появлялся небольшой просвет, и тогда лишь одиночный листок заслонял от него яркую синеву неба. Он смотрел, смотрел на этот листок - бледный, прозрачный, в паутине прожилок. Тончайшая перепонка нежно-зеленого цвета отделяла Адама от мощного потока света в вышине.
Изредка фыркала или переминалась с ноги на ногу лошадь.
Упали сумерки.
Он подумал, что если попытаться определить источник этой радости, она исчезнет.
Он сказал себе: Я не хочу думать.
Фургон тронулся. Он отдался на волю мерной качки. Древесная лягушка оглашала лес криком, не замолкая.
Он подумал: Я не знаю, о чем думать. Что-то вертится в голове, но что - не пойму.
Стемнело. Где-то кричал козодой. И всю ночь напролет, пока он ехал сквозь ночь и сумрак, под тенью деревьев или в дымке полян, залитых звездным светом, порою вдыхая пряный запах незримых цветов, порой - кислую гниль болота, эта мысль - эта решимость не думать - сопровождала его неотступно. Пока, чуть позже, не изменила своей формы. Теперь он ехал в уверенности, что скоро поймет, какая неопознанная мысль вертелась у него в голове.
На следующую ночь тропа вывела его к старому тракту, о котором говорил Монморенси Пью. Из глубокой тени нависавших над головою ветвей он с пугающей неожиданностью вынырнул на затопленный звездным светом простор. Тракт тянулся бледной змеей на восток и на запад. На высветленной звездами дороге лежали какие-то маленькие темные клубни. Он слез с повозки и склонился над ними. Это был конский навоз.
Он ткнул один шарик носком ботинка. Навоз был свежий. Он в панике озирался. Но кавалерия южан, куда бы она ни направлялась - на запад или восток - растворилась в ночи. Наверняка это южане, подумал он.
И вдруг, совершенно неожиданно, страх его отступил перед тоской одиночества. Он смотрел на конский навоз и чувствовал, что готов разрыдаться.
Настало утро.
Это была небольшая полянка, со всех сторон окруженная соснами, дубами и эвкалиптом, укрытая густым кустарником. Полянка явно была создана руками человека; раскиданные бревна, хотя и давно сгнившие, до сих пор хранили следы топора. Среди поваленных стволов рос высокий, до колен, папоротник. С краю бежал родничок, который и ручьем-то не назовешь. Летом он пересохнет, но сейчас он сослужил добрую службу. За родником, ниже по течению, были привязаны лошади. Адам лежал на спине, закрыв глаза, на своем одеяле рядом с фургоном. Но не спал. Не мог уснуть.
Он услышал это в полдень, или чуть позже.
Тихий, ровный звук, очень далекий, доносился с пронзительной четкостью сквозь пульсирующий от жары, приглушенный шорох лесного массива. У него было ощущение, что стоит как следует поразмыслить, и он поймет, что это за звук. Но он слишком устал.
Потом он понял.
И обнаружил, что стоит около фургона, напряженно вслушиваясь. Он напряженно ждал следующего звука. И звук повторился. Один за другим, повторы слипались в сухой, въедливый треск, - с таким треском горят кусты шиповника. Звук шел с запада, с той стороны, откуда он ехал. Потом стронулся с места и перенесся к северу, как будто ветер погнал пламя по зеленым зарослям.