Дебют
Шрифт:
Окей, как будто, если и патриотичный, то без розовых очков.
— Ага, — я усмехнулся, — об этом я тоже слышал.
Непринужденная беседа продолжилась, и я с облегчением осознал, что от моего попутчика можно было не ожидать никаких подвохов. Из Калининграда после работы на скорой помощи и еще в какой-то службе экстренного реагирования он переехал в Москву, и сейчас был занят в области обучения и тренингов для путешественников и туристов — подробности я не стал уточнять. Еще он был любителем травить байки, что во время такого долгого перелета было ой как кстати.
— Знаешь же эту
— Да уж, и все таки я считаю, надо как-нибудь к вам туда съездить, — мечтательно произнес я.
За разговорами о том, как он ездил на охоту на кабана («и так мы поняли, что без запасного дробовика там делать нечего!»), как ходил на Эльбрус («там вообще все от везения зависит, сейчас солнце — через пять минут метель, и никакой вертолет тебя не вытащит»), и как летал на Камчатку («ни одного медведя, ни-од-но-го не увидел, это как вообще»), время пролетело, и мы услышали голос капитана, предупреждавшего о снижении самолета.
Мой попутчик повернулся ко мне.
— Ладно, Антон, — сказал он ровным голосом, — с тобой приятно поболтать, и ты вроде хороший парень, но пора поговорить о деле.
— Не понял? — осведомился я.
Но во рту тут же пересохло.
— Да ладно тебе, все ты понял. Но ты неплохо держишься.
У меня пропали все слова. Пассажиры вокруг просыпались, снимали наушники, поднимали кресла, и никто из них не подозревал, что моя жизнь опять рушилась на много маленьких кусочков, а я начинал задыхаться от того, что мне опять не оставляли шансов.
— И? — только и смог что тупо выговорить я, уставившись на собеседника.
Он оценивающе посмотрел на меня и усмехнулся. В моих глазах он видел пустоту — мой мозг будто выключился. Ни одной мысли. Ступор.
— И теперь нам нужно обсудить, как мы спокойно, не привлекая внимания, пройдем контроль, а потом вернемся и улетим прямым рейсом обратно в Москву. Тебя там уже заждались.
— Мы не полетим в Москву, — выпалил я, понятия не имея, что говорить дальше, и какие у меня аргументы. Мозг был по-прежнему отключен — отвечал на инстинктах. Но твердо знал: я не развернусь. Не по своей воле.
Мой попутчик снова усмехнулся, только теперь это выглядело гораздо более зловеще, чем когда он шутил про Калининград.
Шутки кончились.
— Есть какие-то другие предложения?
— Да, есть.
– И какие?
В этот момент ко мне вернулась способность относительно трезво размышлять, и вернулась она с бурлящим потоком идей, гипотез, и предположений. Что из всего этого стоило озвучивать — поди разберись. МГИМОшник хренов… Нас там не учили переговорам, когда рядом сидит…
Кстати, кто?
– Раз мы начали разговор заново, то представься, пожалуйста. Можешь сразу ксиву показать, если тебе так привычнее.
– Ксива моя дома осталась, просрочена
Он протянул мне руку.
После секундного сомнения, я ее пожал.
Я обнаружил в себе незнакомое доселе чувство: уже привычная мне обида — такая, которую у городского обывателя вызывает все подряд, начиная от задержки доставки пиццы, и заканчивая, скажем, несправедливым увольнением с работы — словом, чувство жалости к самому себе и к невозможности что-то изменить, которое потом вырождается в примирение с новыми обстоятельствами, так вот, эта обида во мне начала трансформироваться во что-то другое, в чувство гораздо более активное, в более сильное, в более… жгучее.
Я вспомнил, как много прекрасных, сильных, самоотверженных людей жертвовали своей безопасностью, чтобы вытащить меня.
Я вспомнил обещания, которые дал им — некоторые вслух, большинство — про себя.
Подумал о том, что я не могу позволить каким-то людям, которых и быть в моей жизни не должно, которые меня не растили, не отправляли в школу, не готовили к учебе в университете, которые никак не помогли мне после смерти родителей, которые для меня вообще ничего не сделали — не могу позволить им отобрать то немногое, что у меня, оказывается, было.
И я почувствовал, как то, что раньше было бы обидой, сейчас становилось яростью.
– Ты вообще представляешь, что происходит, Сергей? Потому что я — нет, и если ты мне сейчас начнешь рассказывать историю про измену родине, то это значит, что ты тоже ничего не знаешь. Но попросить уничтожить чью-то жизнь — так, на всякий случай — это всегда пожалуйста. Так?
Сергей покачал головой, задумавшись над моими словами. В то мгновение я сделал вывод по той информации, которую успел считать, даже подсознательно: попутчик мой был явно не представителем верхушки ФСБ, которая хотя бы понимала, в какой замес я угодил. По моим представлением, это вообще могли знать всего пара человек. У нас же все всегда помешаны на секретности, левая рука не знает, что делает правая — так безопаснее.
Сергей, получается, был оперативником, полевым сотрудником, таким же, как и бойцы группы ОМОНа, которые заходили на мой адрес. Исполнитель, как и они. Причем тот факт, что ко мне отрядили не спецназ ФСБ, а ОМОН, говорил как раз о том, что по каким-то причинам мое дело то ли не хотели придавать дополнительной огласке, то ли на меня просто не хотели выделять ценные ресурсы — видимо, просто не воспринимали всерьез.
И сейчас произошла похожая ситуация. Полковник или генерал за мной не полетит — тут ежу понятно, почему. «Свои» оперативники у ФСБ все сплошь невыездные — федеральная же безопасность, нечего им летать по заграницам, — а на то, чтобы отправить тех, кому можно, и у кого есть нужные документы, требуется время. Даже разведке нужно время на подготовку таких операций. И так как никто не готовился к тому, что меня нужно будет отыскивать в другой стране — меня с самого начала планировали поймать малой кровью — пришлось поднимать старые связи и просить кого-то «по дружбе» еще немного поработать.