Дефицит

Щеголихин Иван Павлович

— Я мог бы тебя понять, Катерина, если бы ты действительно была больна и сожалела, что не можешь поехать. Вместе со всеми! — подчеркнул он. — Но ты наоборот, жаждешь быть больной, лишь бы не ехать. Ты не хочешь быть со всеми, а все — это не пижоны из твоего окружения, все — это сотни тысяч молодых людей, они работают на целине, на БАМе, на КАМАЗе, служат в армии, владеют сложнейшей техникой, и все они — твои сверстники. Им тоже по восемнадцать лет. Ты заставляешь меня говорить прописные истины, потому что не видишь очевидного, умудряешься не видеть, у тебя совсем другие «все»! Мне больно, представь себе, что моя дочь отличается от большинства не в лучшую, а в худшую сторону. Ты посмотри, как они идут каждое утро

на комбинат к началу смены, хоть раз остановись неподалеку от проходной и посмотри, очень тебе советую. Мне самому хочется идти вместе с ними, шагать в потоке, хотя без дела я не сижу, как тебе известно, но мне острее хочется ощутить единение, сплоченность. От этого жить лучше и, представь себе, легче. Ты же бежишь, укрытия ищешь то за тонзиллитом, то за мамой, то за папой. Не дороже ли обходятся все эти ухищрения? Привычка отсекать все общественное очень опасна, не зря говорят, посеешь привычку, пожнешь характер, посеешь характер, пожнешь судьбу. Так и будешь болтаться, зависеть от звонков, знакомств, ходатайств, от связей — как кукла на ниточках, ее кто-то дергает, а она изображает жизнь.

Они молчали, не возражали, обеим были понятны его доводы, понятны и — неприемлемы. Но переубеждать отца тщетно, да и нет у них в арсенале веских контрдоводов, о которых бы писали в газете или говорили по радио. Молчали, не возражали и тем слегка его успокоили.

— Я всегда вспоминаю именно студенческие годы. Не только лекции, семинары, сессии, — все наши поездки помню, походы, соревнования, дискуссии. И как мы с твоей мамой начинали жить на целине, невозможно забыть такое. Ты ведь родилась там, гордиться бы надо, а у тебя никакого чувства. Тут не только мое отцовское желание воспитывать дочь, мне больно за свое прошлое, представь себе.

Катерина свела брови, сказала сосредоточенно:

— Я бы рада вспомнить про свою родину, если бы про нее меньше талдычили.

— Вижу, ты приобщилась к ненужным людям. Ты можешь возразить, что, нет, ты самостоятельная, у тебя своя голова на плечах. Но приобщение идет постоянно помимо твоей воли, хочешь не хочешь, но ты вовлекаешься в какое-нибудь сообщество. Человек стадное существо. Одни живут интересами государства, партии, комсомола, другие сбиваются в разные группы, секты, банды. Рвачи, отщепенцы, хапуги лепятся один к другому по образу своему и подобию, других вовлекают и уподобляют себе. Но всегда были вехи, маяки для заблудших, высокие устремления, труд сообща, наши пятилетки, всесоюзные ударные стройки. Пусть не всем туда ехать, не всем там работать, но осознать это как ценность необходимо поголовно всем.

— Я понимаю, папуля, ты по-своему прав, но ты совсем не делаешь скидок на время, никаких! Так нельзя. Сейчас даже школьники не выносят программу, устают и ничего не усваивают. У человека сейчас слишком много обязанностей. Знаешь, кто-то из писателей сказал: если я начинаю говорить, что в наше время было совсем не так, а лучше, значит, я старею.

— Не густо у тебя с доводами. А насчет старею, что же?.. Возможно.

Действительно, он стал часто обращаться к прошлому, словно ища в нем опору. Так и хотелось ему сдвинуть, повернуть некий рычаг обратно. Или в самом деле захотел стрелки времени остановить?..

— В общем, я прошу тебя, Катерина, не увиливать, а поехать. Уверяю тебя, будешь довольна.

— Поедут одни дураки! — в сердцах сказала Марина. — Простаки, у которых одна извилина и та, как говорит Борис, вдоль спины.

Что-то похоже на правду в ее словах, что-то похоже… Дурак, говорят, сложное явление, включающее в себе честность, бедность и простоту, — как раз то, что по душе Малышеву, что ему симпатично, куда денешься. Циник всегда умнее, он много знает, но неосведомленный честный, искренний принимает жизнь, а циник ее отвергает, вот в чем суть. Глупец верует, не вдаваясь в

подробности, любит жизнь, а умник — ничего не любит, кроме пресловутого знания того, что не надо никому и ничему верить.

— Ты просто деспот, — продолжала Марина, видя, что он не мытьем, так катаньем заставит Катерину поехать. — Наша дочь отправится, а другие будут отсиживаться. Сынок Смирнова или дочка Муханова, ты думаешь, торопятся-собираются? Кукиш с маслом! А наша дочь — первой. Ты не отец! Ты никогда и ни в чем ей не помогал. Ты палец о палец не ударил, чтобы дочь поступила в институт. Ты не знаешь, сколько мне пришлось пережить, сколько ходить, просить, унижаться, но я тебя и словом не потревожила, зная твою натуру. Ты не хочешь помочь, у тебя свои принципы — пусть будет так, но ты хотя бы нам не мешал самим как-то действовать!

— Мы же ни о чем тебя не просим, папочка, живи спокойно, — запела тоненько Катерина. — Я все-все понимаю, но и ты хоть чуточку меня пойми. У молодежи сейчас совсем другие оценки. Я не спорю, целина в ваше время была героизмом, романтикой и все такое, а сейчас…

Бунт обеих, сговор.

Да какой, к чертям, сговор, это их натура, уровень их бытия. Раньше они такими не были, пока дочь была маленькой, а потом вдруг выросла — «аттестат зрелости» — шагнула на очередную ступень и стала виднее отцу. А вместе с Катериной прояснилась и мать ее. Вдвоем они будто таились от него годами, втихомолку набирались умения ловчить и вот, наконец, показали себя. Он не заметил, просмотрел процесс и сразу увидел итог. А ведь они самый близкие ему люди, семья его, — и вот что себе позволяют. Он противится, считая их действия безнравственными, а они считают его глупцом. Нравственность наша тоже, выходит, опирается на таких, как он — простых, честных, искренних, принимающих все на веру.

— Тебе легко утверждать свои принципы, когда ты живешь на всем готовом. — Давно у Марины не было такого решительного порыва высказать ему все, чем бы ни закончился разговор. Если раньше он тиранил только ее одну, то теперь он безжалостен уже и к дочери, а этого все материнское ее существо не потерпит, глаза Марины посветлели от готовности идти до предела и даже дальше. — Да-да, на всем готовом! За моей спиной. Ты утверждаешь свою правоту на моих мытарствах, как вас хорошо накормить, получше одеть, вовремя постирать, навести в квартире порядок. Ты в своих идейных небесах витаешь, а я на постылой земле кручусь в черной заботе. Ты уже давно мог бы доктором стать, профессором, машину иметь, домработницу, дачу, все — как у людей, но ты доволен никчемным малым, тем, что ничего не имеешь!

— Все имею! — рявкнул он. — Кроме семьи!

Не слышал он от нее таких упреков, не ожидал. Чем возразить? Тем, что он имеет сотни, уже тысячи спасенных жизней, так разве она этой демагогии не знает? Она и сама врач, и тоже спасает. Да еще и на борьбу поднялась против тирании супруга, прорвало ее. Почему прежде кривила душой, лицемерила, ни словом, ни намеком, что муж ее паразит, захребетник, играет в свои идеи, как в преферанс, на полном ее обеспечении, — почему?

— В другом месте тебе бы цены не было, у тебя золотые руки, а здесь паршивый дворник тебя по судам затаскает, вчера опять из милиции приходили.

— Почему ты мне раньше не говорила, что я иждивенец и прочее? — Как будто вовремя предупрежденный, он еще успел бы к сегодняшнему дню исправиться.

— Я ждала, что ты сам поймешь, в конце концов, увидишь, что по-твоему жить нельзя, я пыталась тебя переубедить, но ты как скала! Твой идеализм хорош на моем практицизме.

Вон какие брезжут для него перемены — не он их, а они его начнут теперь переделывать. Слишком много ты захотел и всегда хотел — влиять на окружение здесь и там, и около, возомнил себя сердечником в индукционной катушке, а на деле оказался просто сердечником, пошлым больным.