Дефицит
Шрифт:
— Она не могла прерывать беременности! — перебил его Малышев. — У нее совсем другая работа.
— Но она выдавала, как я вам уже сказал, направления к Зиновьеву. Инструкция в пункте два запрещает вмешательство, если беременность свыше двенадцати недель, вы, как врач, понимаете почему. Ввиду особого риска и вредного влияния на здоровье.
— Она не занималась абортами, вы русский язык понимаете?!
Кто его остановит? Помогите хоть кто-нибудь, где вы?..
— Не занималась, но, повторяю, она оформляла направления, поймите это, Сергей Иванович. И при этом являлась посредником в получении взяток.
— Это надо еще доказать! — вскричал Малышев грубо, громко, сварливо, пытаясь заглушить, отогнать прочь ясную ему
— Пожалуйста, спокойнее, Сергей Иванович, для вас же лучше все знать заранее, прошу вас.
— А я не прошу вас, я требую! Где доказательства?
— Эпизодов несколько, они установлены следствием. Один из последних — Марина Семеновна направила в роддом Зиновьеву несовершеннолетнюю, школьницу Сиротинину, беременность двадцать две недели. При таком сроке, как вы знаете, уже есть шевеление плода. — Крухмальный опустил взгляд в свою омерзительную бумажку. — При этом лично сама передала Зиновьеву…
— Это еще надо доказать! — снова вскричал Малышев, жаждая криком заткнуть себе уши, а следователю глотку.
— …передала Зиновьеву взятку в размере тысячи рублей, — жестко продолжал Крухмальный, тоже теряя выдержку, — из которых тут же, по предложению Зиновьева, взяла себе триста, как свою долю.
— Не позволю! — заорал Малышев и ударил кулаком по столу. — Все это ложь, вранье! От начала и до конца — Страстно ему захотелось скандала, свалки, ответного крика, острого безобразия, чтобы тут же вбежали и скрутили его. — Все это чушь, бред! — Да что он городит, что он несет, помогите же ему, вразумите!..
Крухмальный подошел к тумбочке, там у него графин, стакан, своя неотложка, налил воды, поднес Малышеву, но тот резко отстранил рукой, вода плеснулась на пол.
— Успокойтесь, Сергей Иванович, прошу вас.
Все правда, абсолютно все! Так надо же сказать ему, пусть так и запишет, что он, Малышев, подтверждает. У него еще и косвенных доказательств чертова уйма.
— Я понимаю ваше состояние, — ровно, внушительно продолжал Крухмальный, стоя рядом с Малышевым со стаканом в руке, словно бы уже на поминках. — Вы известный в городе человек, прославленный хирург, кроме того ответственное лицо, депутат городского Совета.
Все верно, все правильно, все-все!
— Я посчитал своим долгом побеседовать с вами заранее, хотя официально делать этого не обязан. Я пошел на определенное служебное нарушение из уважения к вашей личности, Сергей Иванович. Неприятное известие, понимаю. Вы ничего об этом не знали, я вижу, собственно, я так и предполагал.
— Почему вы раньше не сделали этого, не сказали мне?
— Мы сами не знали. — Крухмальный поставил стакан на тумбочку и сел на свое место.
— Я прошу вас не арестовывать ее. Я отвечаю! Где там, что там нужно мне подписать? О невыезде, на поруки, или что там еще? — Жалкая роль просителя, мелкое притворство, ведь ничего этого ему не позволят, он знает, но просит.
Собери себя, Малышев, удержи себя.
— Я ничего вам не могу обещать сейчас, Сергей Иванович. Но я передам вашу просьбу прокурору, и если он найдет нужным…
Вспомнил Катерину промельком — ах, как все гадко, она не только жена твоя, она же мать твоей дочери, ах, как мерзко, — и как она сама жалка, беспомощна, арестуют ее, увезут.
— Еще и к прокурору?! — взревел Малышев. — К чертям вашего прокурора! — Он с грохотом отодвинул стул и пошел вон, толкнул дверь пинком и пошагал вниз, не видя лестницы, скользя по стене рукой, ощущая шаги падения по ступеням, безудержное свое падение, неуклонное.
Дождь кончился и светило солнце, у киоска «Союзпечати» стояли люди, уткнув носы в стекло, парень в джинсах с сумкой через плечо разворачивал газету, будто выпуская крыло для взлета, — что там
Шагов полсотни до автомата, он их пройдет, жаль, секундомера нет. Врачей не судят, пока он себя помнит, ни одного не судили. Но Борис-то, Борис! Так и качнуло от ярости. Наглость, легкость, уверенность, что только так и нужно жить-поживать-наживать… Постоял возле дерева, девочка пробежала с черным пуделем, волосы взмахивают хвостом с каждым ее подскоком, не узнала его и не остановилась, только бросила взгляд испуганный и дальше за своим пуделем, совсем другая девочка, не Алена, и снова злость жаркая — они его предали, тайно, нагло и самовольно обрекли его на позор!..
Но кто ты такой, иждивенец и чистоплюй, жил за ее спиной, как в раю, не заботился ни о чем, птичка божия, не выполнял просьбы ребенка, не капризы, нет, если ребенку хочется иметь все, что имеют другие дети, не одно только право на счастье, но и предметные его выражения, кому приятна обойденность, обездоленность? Грубо ты жил, плохо, требовательно и жестоко, надо было жить нежнее, душу вкладывать, а не кормить одними лишь поучениями-нравоучениями… Но ты — один и к тому же не бог. Оставил их в окружении своевластной среды, изворотливой, алчной, деятельной, с яркой радугой притязаний. А ты, что такое ты? Беден, честен и прост. Брезжила тебе воля, рванулся было, но тебя за руку, за ворот — стоп, вернись и держи ответ, ответственное лицо. У-у, как он плохо вел себя там, как омерзительно он кричал! Надо вернуться и попросить прощения..
Вон она, будка крашеная, на углу, еще шагов семьдесят. Встал возле дерева, навалясь плечом, лицом к дороге, к потоку машин, полез в карман, выгреб мелочь, ладонь мокрая, копейки прилипли, как в бане листки от веника, оторвался от дерева, покачнулся и улица тоже качнулась, радуга снизошла на серый асфальт, троллейбус вынырнул из-под радуги, солнце в стеклах его и лица, капустные кочаны с глазами, с носами, и все обращены к нему взглядом и знают все, как он гнусно вел себя у следователя, как дурно ему теперь от самого себя, от приступа спеси, безоглядного своего хамства, вернуться надо немедленно и все сказать, он поймет, не дурак малый. Но прежде надо позвонить, он обещал Алле, набрать надо цифры на диске с дырками, вот они, две копейки в пальцах, отколупанные с мокрой, в пару ладони. Седая женщина с вислыми авоськами в обеих руках приостановилась, глядя сумрачно и внимательно, развернулась в его сторону, описав дуги авоськами с картошкой, а он оттолкнулся от дерева, оставив потный след, и шагнул к автомату, верх будки алый, а низ голубой. Больше он таким не будет, он станет нежным всегда и везде, и сейчас вот начнется самая нежная полоса в его жизни, немедленно начнется и неотложно. «Надо все пережить, Марина. Вместе. Я тебя не оставлю, Марина». Тугая дверь, он потянул ее, пробил пространство телом, нагретая солнцем будка приняла его в душное чрево с запахом эмалевой краски, снял трубку на тугом кольчатом проводе, вставил в вырез монету.