Декабрист
Шрифт:
Словно в подтверждение слов Чижова, с патрульного судна взлетел белый клуб дыма, точно игрушечный, и издалека донесся пушечный выстрел.
— Значит, путь вокруг Сахалина нам заказан, — сказал Ломоносов.
— Смотрите, он собирается повернуть и идти на нас! — воскликнул Окулов, указывая на эволюции, производимые бригом.
— В глубь Амурского лимана за нами идти он не решится, там слишком много отмелей, — сказал Чижов. — Не забывайте про его осадку. Нам надо уходить в лиман.
— Ну а там-то куда деться? Высаживаться на сушу? Или попробовать дождаться бури, которая может
— Идем в глубь лимана, на юг, — решительно поддержал Чижова Ломоносов.
— Но это тупик! — снова воскликнули несколько человек. — Лаперуз и Крузенштерн установили, что Сахалин — полуостров и смыкается с материком!
— Они увидели отмелые воды и побоялись идти вглубь, чтобы не потерять корабли. Но местные туземцы и наши старые казаки утверждали, что Сахалин — остров! Я надеюсь, что пролив, пусть и мелкий, существует, и наше мелкосидящее судно пройдет там, где прошли казачьи ладьи. Чижов!
— Да!
— Пожалуйста, держитесь материкового берега.
— Почему? — удивился моряк.
— Потому, что там горы. А чем выше горы, тем глубже, по идее, должны быть прилегающие воды. Наука сие наблюдение подтвердит, как сказал бы мой предок.
— Восхищен вашей логикой! — сказал Чижов, но, тем не менее, последовал в дальнейшем данному Петром совету. Они легли на правый галс и двинулись прочь от открытого моря и его опасного наездника. К счастью, ветер не был противным. Час за часом плыли они на юг, делая в галфвинд, то есть боковой ветер, менее пяти узлов. А когда матрос с лотом стал давать цифры поднимающегося дна, движение их еще замедлилось: сесть на мель была верная смерть.
Между тем бриг, двинувшийся следом, начал неотвратимо настигать их. Его паруса росли все больше и больше. Прогремел пушечный выстрел с носового орудия. Ядро упало совсем далеко от них. Прошло время, бриг еще приблизился — новый выстрел, но опять явный недолет. Канонир Черняков презрительно сплюнул. И тут вдруг супостат начал отставать — видимо, мельчающее море внушило командиру опасения за судно. Но капитан брига не собирался совсем покидать свой пост. С борта в воду упал якорь. Капитан полагал, что загнал беглецов в ловушку. Действительно, берег впереди явно начинал сходиться, суля кораблику последнее пристанище. Судно же преследователей занимало выгодную позицию: теперь мимо его пушек было не проскользнуть и вдоль самого берега.
Но беглецы упрямо двигалось вперед, держась материка. Глубины иногда не превышали двадцати футов. Темнело, и внезапно с последними лучами солнца стало видно, что берега, сошедшиеся уже на расстояние четырех верст, вдруг вновь резко начали расходиться в стороны.
— Глубина растет! — повеселевшим голосом доложил вахтенный.
— Мы прошли! — сказал Ломоносов.
— Ура! Мы прошли! — воскликнули все.
Так был пройден пролив между материком и Сахалином, впоследствии, в 1849 году, открытый капитаном Невельским (точнее, переоткрытый после хорошо знавших это местных жителей-гиляков).
Несколько дней они двигались по широкому Татарскому заливу, точнее сказать — проливу между гористым материком и Сахалином, потерявшимся в дымке. По имевшимся у них картам, компасу
— Итак, просветите нас, господа, куда мы направимся теперь? — спросил моряков Барятинский.
— Да, это интересный вопрос, — поддержали его остальные.
— Мы не можем проплыть половину земного шара на этом суденышке, — выступил вперед Чижов. — Но ближайший открытый для европейских судов порт — это Кантон, или, как китайцы его зовут, — Гуанчжоу, в Южном Китае, до которого предстоит проплыть расстояние в полторы тысячи морских миль. Туда мы и должны держать путь, если не хотим кончить жизнь на самурайских мечах или быть выданными манчжурами на смерть в Россию. Оттуда мы постараемся устроиться на корабль, идущий в Европу.
— Господин Ломоносов! — поднял голос тут один из тех, кто прибился в Албазине. — Дак говорили ж, что на остров Сахалин хотим идти? Так вон ен, который день на виду!
— То был обман, дабы запутать возможных шпионов, — отвечал Ломоносов. — Ежели при Петре Первом казаки даурского полка мечтали, взбунтовавшись, перебить на Сахалине местных жителей и поселиться самим, то их ведь была почти тысяча. А нас, в столь малом числе, самих постигнет, печальная участь… Да, пожалуй, и экспедицию за нами вышлют, столь мы насолили. Впрочем, кто хочет, могу высадить: пробуйте судьбу…
Добровольцев не нашлось.
…На просторах Японского моря, благодаря хорошей погоде, им удалось держать приличную скорость в шесть-семь узлов. На этой скорости они и вошли дней через пять в Корейский пролив. Здесь их немножко поболтало, помочило дождем, но, в общем, суденышко проявило себя с лучшей стороны. К счастью, более или менее попутный ветер не утихал, и относительную узость Цусимы они прошли без трудностей, несмотря встречное теплое течение.
У корейских берегов немного пополнили припасы и успели отчалить до приезда недружелюбных чиновников. И вот раскрылись просторы Восточно-Китайского моря — Дунхай, как зовут его жители Поднебесной. Две тысячи верст еще предстояло им пройти до Гуанчжоу. Чижов уклонился на запад, к побережью Китая, чтобы миновать постоянное теплое течение, струящееся на север вдоль архипелага японских островов Рюкю.
Между тем наступила середина лета, и чем дальше продвигались они на юг, тем жарче было на палубе. Для тени натянули навес из мешковины. Но людям приходилось тяжко. Ходили в исподнем, раздевшись до пояса, а больше лежали, обливаясь водой. Чижов и Ломоносов время от времени устраивали авралы, чтобы люди совсем не расслаблялись.
Шли большей частью бакштаг, иногда галфвинд. Среднюю скорость по-прежнему удавалось держать шесть-семь узлов. Днем иногда любовались игрой дельфинов, невесть зачем плывущих за судами. Иногда тревогу вызывали явившиеся плавники акул. Порой слышался неприятный звук, скрежет, с которым жесткая шкура хищника терлась о борт.