Декабристы
Шрифт:
– Братья Бестужевы строят дом!
Любопытно жителям Селенгинска. Приходят, толпятся, смотрят. Вырастает всё выше и выше дом. Дом большой, пятистенок. Комнаты слева, комнаты справа. Четыре окна на запад. Четыре окна на юг.
Прошлись братья по новому дому. Николай показал на двери:
– Елена, Мария, Ольга.
– Кто же приедет?
– гадали тогда в Селенгинске.
Улыбается старший Бестужев:
– Елена, Мария, Ольга.
Улыбается младший Бестужев:
– Елена,
Гадают опять в Селенгинске:
– Если жёны, то очень много!
– Если дети, то оба бездетные!
– Если гости какие, так надо ж ехать в такую даль!
Ждут в Селенгинске - кто же приедет?
А в это время из Петербурга летит возок. Резво несутся кони. Клубится дорожная пыль.
Трое сидят в кибитке: Елена, Мария, Ольга.
– Наконец-то, - сказала Елена.
– Теперь уже всё, - заявила Мария.
Ольга вздохнула:
– Боже, сколько минуло лет.
Мчит по дороге возок. Дорога то вниз, то вверх. Бубенцы то звенят, то стихают.
Ждёт Селенгинск в нетерпении:
– Кто же приедет?!
– Кто же приедет?!
Улыбается старший Бестужев:
– Елена, Мария, Ольга.
Улыбается младший Бестужев:
– Елена, Мария, Ольга.
И вот прикатил в Селенгинск возок. Кони стали. Звон бубенцов утих.
Окружили возок селенгинцы. Спустились на землю трое. Бросились к братьям Бестужевым.
– Николай!
– Михаил!
– Елена!
– Мария!
– Ольга.
– Так это же сёстры!
– выпалил кто-то.
И правда, приехали сёстры Бестужевы - Елена Александровна, Мария Александровна, Ольга Александровна. Двадцать два года добивались отважные женщины царской "милости" - разрешения поехать к братьям в Сибирь на каторгу.
И вот только теперь добились.
Говорили тогда в Селенгинске:
– Этих бы русских женщин поднять до небес, до солнца!
И это, конечно, верно. Когда ты о женщинах русских думаешь, гордость тебя берёт.
НОНУШКА
Грозил царь Николай I, что запретит детям декабристов носить фамилию своих отцов. Грозил и сдержал угрозу.
У Александры Григорьевны Муравьёвой и Никиты Муравьёва родилась в Сибири дочь. Она была общей любимицей. Называли все её нежно Нонушка.
Приветлива очень Нонушка.
Ласкова очень Нонушка.
Сердечко у Нонушки очень нежное.
Отец у Нонушки - Муравьёв. Мать у Нонушки - Муравьёва. А вот у Нонушки совсем иная была фамилия - Никитина. Такова воля царя-императора.
Александра Григорьевна Муравьёва очень рано скончалась. Вскоре умер и Никита Михайлович Муравьёв. Осталась Нонушка сиротою.
После долгих хлопот девочку удалось перевезти в Петербург к бабушке. Отдали Нонушку учиться в пансионат.
– Здравствуй, Никитина, - сказала
Не отвечает Нонушка.
– Здравствуй, Никитина.
– Я не Никитина. Я - Муравьёва.
– Никитина ты!
– прикрикнула начальница.
– Нет, Муравьёва, - упирается Нонушка.
Как ни старались воспитатели, ничего не могли с ней поделать. Хотели отчислить из пансионата, да всё же оставили. Правда, Муравьёвой никто её не называл, но и Никитиной тоже. Выкликали к доске по имени.
Однажды в пансионат приехала императрица Александра Фёдоровна - жена царя Николая I.
Стали к царице подводить воспитанниц. Подошла очередь Нонушки.
– Никитина, - представила её начальница.
– Нет, Муравьёва, - поправила Нонушка.
– Никитина, - вновь повторила начальница.
– Муравьёва, - ещё громче сказала Нонушка.
Стоят начальница и воспитатели бледные-бледные, глаза боятся поднять на Александру Фёдоровну.
Нашла царица выход из неловкого положения, сказала девочке:
– Здравствуй!
Здороваясь с императрицей, девочки называли её матерью. Так полагалось.
Присела слегка перед царицей Александрой Фёдоровной Нонушка (так тоже полагалось) и ответила:
– Здравствуйте, мадам.
Из белых стали теперь начальница пансионата и воспитатели красными. Ещё ниже приспустили головы, шепчут Нонушке, как надо правильно сказать, думают, от волнения, наверное, забыла девочка. Начальница даже незаметно её за платьице дёрнула.
– Маман, - шепчет, - маман.
– Нет, мадам, - повторила Нонушка.
– Моя мать - Александра Григорьевна Муравьёва, - гордо ответила девочка.
С НЕБА, СО ДНА МОРСКОГО
Началось это ещё в Благодатском, с первого года каторги. Трубецкая и Волконская только-только сюда приехали.
Каждый день, когда заканчивались работы на руднике, обе женщины выходили к дороге, встречали мужей. Постоят они, пока стража прогонит колодников, вернутся опять домой в свою крохотную, в узкую, как плеть, каморку.
Стояли княгини Трубецкая и Волконская у дороги и в этот день.
Сибирская зима приближалась к концу. Уже синь пробивала небо. Всё веселее смотрело на землю солнце. Вот-вот и нагрянут птицы.
Стоят молодые женщины, смотрят, как гонят колодников, ищут глазами мужей. В какой-то поддевке идёт Трубецкой. В простом армяке шагает Волконский. На ногах у обоих башмаки арестантские. Крестьянские шапки на головах. Загребая непослушную грязь, волокутся кандальные цепи.
Поравнялись декабристы с тем местом, где стояли их жёны, быстро наклонились, что-то положили на землю. Поднялись, помахали приветливо женщинам. Глазами скосили на землю: мол, место запомните, мол, подойдите.