Декамерон
Шрифт:
Он вздохнул, остановившись перед пробоиной в стене. Она вела из подсобных помещений в некое подземелье. Стенами тут служили каменные блоки, наставленные друг на друга. Насколько понимал Альдред, перед ними был вход в катакомбы.
— Возможно, я немного сумбурно изъясняюсь, — пролепетал бродяга.
На Альдреда он не смотрел. То ли у ренегата взгляд оказался чересчур тяжёлый, то ли сфокусировать свой собственный Маттео Цанци оказался не в состоянии.
— И из-за этого хронология событий затирается. Это в порядке вещей, в общем-то. Дурман сильнее, чем я. К тому же, в Клоаку редко попадают
Флэй не отвечал, внимательно слушая попутчика.
— Зараза назревала в Клоаке несколько дней. Первые жертвы белых трупов начались на второй. А дальше — всё разрасталось, как плесень по хлебу, — пояснил наконец бродяга, как вдруг обратил внимание на фонарь: свеча догорала.
Бездомный достал из кармана новую. Поджег её об старую. Ту — выбросил. Поставил новую. И пока люмпен был занят, ренегат глубоко призадумался:
«Да уж, разброс высокий. Сложно сказать, какой разновидностью Чёрного мора заболею я. Да и знать не хочется, если честно. Нужно тщательно следить за своим здоровьем. Не лезть на середину озера, если уже с берега видно, что лёд — тонкий.
Пока что ясно одно: зараза — она разная. Бляшки — это одно. Лёгочная форма и септическая — совсем другое. В открытом столкновении с упырями любое ранение сулит скорую смерть. Стало быть, если есть возможность не попадаться каннибалам, лучше с ними не сталкиваться. Живее буду».
— Можем идти дальше, — объявил бродяга, закончив со свечкой. — Там уже катакомбы начинаются. Немного прошмыгнёмся по ним — и зайдём в южный сектор. Оттуда уже будет легко добраться до слива в море. Коллекторной волны быть не должно. Если, конечно, дожди не идут. В конце концов, и Город не живёт, как прежде…
И хотя Альдред запретил себе, интерес взял своё. Он спросил:
— Кто ты вообще такой?
Глава 10-2. Намёки
Цанци осёкся.
— Обыкновенный бездомный, — стушевавшись, пожал плечами люмпен.
— Но ты явно не родился в Клоаке, — намекнул Флэй. — До этого же у тебя была… нормальная жизнь.
— А-а-а! — Маттео осенило. — Я уж думал, Вы не спросите, юный инквизитор.
В следующий же миг ренегат пожалел о своём любопытстве.
— Вообще-то я был уважаемым человеком… Из мелких саргузских дворян, — заговорил живо Цанци. Было видно, ему нравилось болтать о себе.
«Ну началось, — думал дезертир. — У меня было всё. А потом друг предложил мне посмолить дурман…»
Отнюдь. Всё оказалось не так прозаично.
— Я хотел стать преподавателем. Родителям эта идея нравилась. Им очень хотелось, чтоб их сын обладал просветительскими компетенциями. Окончил академию с отличием. Профиль — точные науки. А после аспирантуры взяли в наш, местный университет. Школярам, то бишь, преподавал. Физику, в основном. Ещё механику. Глядишь, кто-нибудь из них бы сумел со временем объяснить, почему мир устроен так, а не эдак. Не с точки зрения религии.
«Ага. Значит, ему дурман предложили раскурить студенты…»
— Всё шло хорошо, пока нам выплачивали жалование с учётом подъёмных. Сам Герцог спонсировал
Он хмыкнул, пряча глаза.
— Новый учебный год начался. Я отработал месяц. Получил жалование. Втрое меньше обычного. Точную сумму я уже не назову. В конце концов, и деньги сами по себе у нас подешевели с тех пор.
— Сколько примерно чего?
— Хм. Ну… если раньше я мог хоть как-то сводить концы с концами, снимать квартирёшку недалеко от университета, есть более-менее сытно, во что-то сносное одеваться, то всё это в одночасье рухнуло. Даже на аренду не наскоблил. Вот и уволился. От греха подальше. Это было самое разумное, что я мог сделать.
— И дальше всё по наклонной, да? — понимал Альдред.
— Взял себе покурить. Впервые. Ну и выпить ещё до кучи. А как иначе-то? Я жил вальяжно, пока рос и учился. Жил скромно, когда преподавал. Но жить бедно — уж увольте. С теми деньгами, которые я получил последними, на счастливую жизнь рассчитывать не стоит. Никакой семьи, никаких детей. И ведь я мужчина, в конце-то концов! Никакая знатная дама на меня не позарилась бы. Я ученый человек, а не красавчик-ловелас. Клетушка пять на два, на дубильню вид из окна, чёрствый хлеб — вот и вся перспектива. Так жить я не собирался…
— Зато теперь живёшь никак, — жестоко заключил Флэй.
— Вы ошибаетесь, юный инквизитор. Не понять Вам человека, который всю жизнь отдал благому делу, а об него вытерли ноги. Человек знания должен быть оценен высоко. Ибо он — несет свет. И должен его источать. Разве подрастающие умы будут внимать ему, впитывать в себя свет, если перед ними вещает посмешище в дырявой одежке? О, нет! Им будет ясно видно по нему: знания не приносят практической пользы, не приносят денег. Они — для неудачников. Голодных, обозлённых, безумных, которые дальше механики не видят. От гнилого плода — безжизненные семена.
— Разве тебя не должны были подстраховать твои родители, старик?
— Ну да, ну да… Так бы и случилось. Будь я первым сыном. Вторых, третьих и дальше по списку — вышвыривают на мороз. Маленько вкладываются, а дальше — уже сам крутись. От меня бы отреклись, едва я постучался бы в дверь. Так что Джузеппе — вот, кому всё досталось: имение, виноградники, винокурня, семейный счёт в банке. А я и мои братья — нас раскидало, кого куда. Я вот здесь.
— Университет мог тебя снабжать хоть какими-то деньгами, — призадумался Флэй.
— Чтоб я просто не сдох или был всегда лишь близок к тому? О, нет, синьор! Это не для меня. Общество меня сожрало. Переварило. Высрало в отстойник. Так тому и быть. Можете считать это моим протестом.
Альдред рассмеялся.
«Вроде бы взрослый человек. А речи из него льются, как из сварливого отрока».
Тогда ренегат и не подумал, насколько они схожи. Просто у дезертира имелся шанс выйти из крысиных бегов победителем.
У профессора — нет. Причина проста: ввиду ограниченности собственных убеждений, отсутствия всякой мобильности.