Декамерон
Шрифт:
— Я сделал всё, чтобы выбить себе место под солнцем. Но для таких, как я, уголок не выделили. Есть те, кто отбросил собственное достоинство — те преподают, перебиваются с хлеба на воду. Вот на них всё и держится. Послушные рабы.
— Это люди идеи, стоит понимать. Можно было, на худой конец, податься в рабочие. Ремесленники. С твоей-то грамотностью, — подавал дезертир пищу для размышлений. Напрасно. — Частные уроки никто не отменял.
— Много Вы понимаете, синьор! Так просто не должно быть! Иначе смысл через тернии к звёздам продираться? В конце
«Знатно у него накипело за эти годы…»
— Ну, тебе виднее.
— Я не такой, как мои коллеги. Преподаватели нужны. Но они и не подумают пикнуть, возмутиться. Зря. Очень и очень зря. Если бы всё было иначе, может, и на улице таких, как я, засияло солнце. А так… Пока народ молчит, ничто не поменяется. Да и плевать. Я гол, как сокол. Зато свободен. Благо, есть дурман. Благодаря ему я держусь.
«Каждому своё. Кто-то встречает сопротивление и пересиливает реальность. Кого-то она губит и вынуждает забыться. Дурман, пойло, надрывное веселье до тошноты…»
— Ты бездомный, — напоминал Флэй. — Причем бездомный по своей воле.
Предатель не питал жалости к бродяге-профессору. Судьба Маттео Цанци его нисколько не трогала. Они — чужие друг другу люди. Даром что оба показали зубы обществу, которое их кормило и спать укладывало.
И всё же, в который раз Альдред убедился: Равновесный Мир поломан. Впрочем, ему и неоткуда было знать, как можно жить по-другому. Чтоб и нашим, и вашим. Только родился, а его жизни уже назначили цену.
Эрудит вздохнул опечаленно. Махнул рукой. Видать, никто, сколько бы тот ни втолковывал кому-либо, не мог его понять по-настоящему.
— Ай, забудьте, синьор. Что толку с Вами об этом говорить… Вы прекрасно встроились в общественный строй. Длинный сольдо, престиж, уважение, трепет. На фоне Вас я — просто грибок на теле Города.
Разуверять бродягу ренегат не стал. Никто не должен был знать без особой надобности, что Альдред Флэй бросил вызов Священной Инквизиции.
— Давайте пойдём дальше, юный инквизитор. Я Вас проведу, но и мне нужно торопиться, — зазывал Маттео Цанци, обгоняя попутчика.
Они вошли в катакомбы. Пыльные, сухие, провонявшие давешней смертью.
Беглец огляделся по сторонам. Это была просторная галерея. В стенах выдолблены множественные локулы.
Впрочем, далеко не во всех углублениях остались глиняные вазы с прахом первых гармонистов. Тогда ещё хоронили по языческому образцу в большинстве своём: в гробах. Деревянных, главным образом. Древесина сгнила. Кости либо окаменели, либо превратились в муку.
Часть захоронений под гнётом лет сама разрушилась, а часть — расхитили позднее. Чего и говорить про аркосолии с саркофагами — вот уж, где можно было поживиться. Останки богатеев давно осквернили, разворовав золото, самоцветы и серебро.
Здесь стояла тьма даже более густая, чем на всём протяжении пути, который проделали попутчики. Свет от фонаря едва рассеивал мрак, затрагивая стены широких переходов галереи.
«Жуткое место, —
Слух пронзил нараставший свист. В какой-то момент мрак приобрёл насыщенный серый оттенок. Пространство чуть поодаль стало мыльным. Всё забурлило, загудело. И сквозь шипящий шум Альдред услышал голоса людей, которых давно уже нет в живых.
Душа ушла в пятки. Всего лишь хрономираж. Но к ощущениям не привыкнуть.
— Человек — простой смертный — так и останется рабом чародея, так и будет прислуживать Богам, которые ни во что не ставят его. Пантеон говорит, что лишь маги — истинная соль земли. Вассалы их, способные однажды вобрать в себя божественную сущность. Слепленные по образу и подобию небожителей. А что обычный честной люд?
Кто бы это ни говорил, вещал на языке дельмеев. Едва различимое фонетически, старое наречие. Западный диалект. Это был кто-то из идеологов тогдашней секты Равновесия. Уже многочисленная община со своей верой, но ещё не мировая религия.
— Всего лишь плебс? Неполноценные создания? Муравьи-рабочие, которые живут и умирают, лишь бы рой жил, здравствовал и процветал? Разве мы не достойны большего? Такая правда жизни устраивает нас?
— Нет! — отвечали ему несмело собравшиеся. Порядка сотни людей — в унисон.
— Люди даже не подозревают, насколько могут быть сильны. Мы не подозреваем. Чтобы обрести свою Власть, отвоевать свободу, нам не нужны чары. Нам не нужно признание богов. Разум человека — вот его оружие.
— Клинок, рассекающий магов! Клинок, разящий Богов! — крикнул кто-то.
Поднялся гвалт. Людям импонировало светлое будущее, рассказанное во тьме потаённых крипт. Здесь они были в безопасности. Снаружи язычники вырезали их, будто бешеных собак.
И лишь чудом секта расползлась по Западному Аштуму. За считанные сотни лет. Пантеон — и тот нарабатывал свои провинции на обоих кусках материка веками, если не десятками таковых.
— Я покажу вам истину, — продолжал идеолог. — Вы наполнитесь благодатным Светом её. Вы низвергнете на головы вчерашних господ неистовую Тьму, что окутает их.
Ни с того, ни с сего хрономираж оборвался. Альдред выдохнул. Ему резко стало холодно. Он огляделся по сторонам. Послание из прошлого беглец услышал, но не видел тех, кому принадлежали голоса. Видать, они находились в одной из ротонд галереи.
Мертвецов ренегат слушал внимательно. В их речах его привлекло кое-что. Ни о чём таком ему в инквизиторской учебке не рассказывали. Предатель догадывался, почему.
«Их слова не противоречат правде, изложенной в Дюжине Столпов, но… Ни Церковь, ни Инквизиция ни словом не обмолвились о магах. Их представляют иначе. Просто выводок Пантеона — слабый, эдакая пародия на настоящих Богов. А тут… Всё иначе. Чародеи — нечто большее. Их тела — сосуды, которые однажды могут занять Боги.