Дельфиний мыс
Шрифт:
Одик был ошеломлен и не знал, что сказать.
— А мне жалко ее, — проговорил наконец он и вздохнул. — Она такая худая.
— Ты ничего не понимаешь… Худые — они всегда крепкие и здоровые. А вы с отцом со своими телесами долго не проживете. И еще вы совсем безвольные. Не разбираетесь, что к чему… «Жалко» ему!
Одик был разгромлен: что-то в словах Виталика было и верно. Не отец ли подсказал?
У Одика упало настроение.
— А ты сказки Пушкина читал? — спросил он вдруг у Виталика, чтобы опять перевести разговор на другое.
— Кто ж
— Помню. — Одик посмотрел на блестящие листья абрикосов, за которыми скрылась Пелагея, и зевнул.
Родители и сестра — она давно убежала от Одика — были у моря: ему не захотелось одному тащиться на раскаленный пляж, и он прошелся по асфальтированным дорожкам сада. У каменного сарая на перевернутом ведре сидела Пелагея и, приблизив к глазу палец, пыталась вытащить занозу. Одик подошел к ней.
— Дайте я попробую.
— Не вылазит… Никак не могу уцепить — нету ногтей. Придется иголкой расковырять…
Одик присел возле нее на корточки и взял в руку ее кисть, иссохшую, легкую, с устрашающе выпуклыми синими венами, точно они были не под кожей, а перехлестывали руку сверху. В ее пальце, истресканном и грязном, он увидел черную точечку и, ухватив ее ногтями, дернул вверх. Старуха вскрикнула и затрясла рукой:
— Спасибо, миленький… Выдернул!
— Не за что. — Одик встал с корточек, постоял, думая, что бы такое сказать, потому что просто так уйти было бы невежливо. — Вам тут плохо, сказал он, — когда ни посмотришь из окна, все вы в саду…
Пелагея подняла на него мутноватые, в глубоких морщинах глаза.
— Что ты, сыночек… Как же не работать — бог любит работящих, спасибо Егору, кормильцу… Чтоб без него робила? Кому нужна старуха? Ведь и подписаться-то не могу. — Она почесала длинным худущим пальцем костлявое плечо. Потом быстро огляделась и проговорила: — Иди гуляй, милый, чего тут со мной, со старухой, время тратить. Да и я совсем заболталась с тобой. Она подняла с земли цапку и ушла за сарай. Не поймешь Пелагею: он ее эксплуатирует, а она благодарит…
Через час пришла с моря Оля. Потом явились мама с отцом; они ели приготовленную накануне окрошку, оладьи, и отец все рассказывал про то, как обманчив бывает внешний вид игроков. Взять Сергея Викторовича, — до чего, казалось бы, растяпистый человек, ведь и на карты вроде бы не смотрит, а все помнит, что скинули. Все до единой помнит!
— Несчастный! — сказала мама. — Жалкий, беспробудный картежник! Для этого ты приехал сюда? Дома не было партнеров? Лучше бы купался, загорал и ходил в горы… Вон как разнесло! Тебе надо больше двигаться и активно отдыхать, а не сидеть на месте. Ведь все нервы истрепал на этих картах…
— Стоп! — сказал отец
Дети засмеялись громче его.
— Сходим сегодня в кино, — сказала мама, — идет «Девушка в тельняшке»; говорят, прекрасная картина.
— Так и быть, уломала жалкого картежника! — проговорил отец. — Тяжка моя участь… Иду!
«Все-таки отец хороший, все понимает, — подумал Одик, — только и правда, как ему не надоест преферанс?»
Картина не показалась Одику прекрасной, но смотреть было можно.
Зато следующий день был наихудшим днем в Скалистом. Одик не знал, куда себя деть. С утра он был с мамой и Олей на пляже и томился. Лежал на полотенце под огромной пилоткой, свернутой мамой из «Недели», и смотрел на берег, на проходивших иногда по гальке мальчишек. Знакомых среди них не было. Ну ясно, амфору они подняли со дна бухты и делать там вроде больше нечего.
Но ведь Дельфиний мыс остался на прежнем месте, и Илька еще не прошел на него. Да, может, и другие, более робкие ребята осмелятся повязать свой лоб синей лентой и захватить ведерко с белилами…
Мама по-прежнему вязала из зеленых ниток свитер — мотки сильно уменьшились, — заговаривала с соседками по пляжу, а Оля бродила у воды: охотилась за крабиками, которые были настолько глупы, что изредка давали себя поймать. Одик, за последние дни слегка охладевший к сестре, снова от скуки стал поглядывать на нее.
«А что, если рассказать маме про амфору и про Дельфиний мыс? — вдруг подумал он. — Будет ей интересно слушать?»
И Одик рассказал. Но, конечно, про то, что ребята прогнали его от дверей Мишиной квартиры и что в музее не взяли амфору, не сказал ни слова. Мама слушала его очень внимательно. Оля тоже прекратила охоту за крабиками и не спускала с его лица глаз, на этот раз не очень каверзных.
— Смотрите вы! — сказала мама. — Что ж ты раньше молчал? А я думала, где это он все пропадает! А мне можно посмотреть на эту амфору?
— И мне? — пискнула Оля.
— Только не сейчас, попозже… Ее даже Федор Михайлович еще не видел.
— А кто это? — Мама оторвалась от вязания.
— Учитель, — тут же встряла Оля, — он очень насмешливый и даже на ходу читает книги про броненосец «Потемкин».
Одик снисходительно улыбнулся, но не поправил сестру.
— Ого, да у вас тут, я вижу, полно знакомств! — сказала мама. — Не то что дома. Даже с учителями… А я думала, в Москве успели надоесть! Ты ведь все время жаловался на Полину Семеновну…
— Да что ты сравниваешь их, — перебил ее Одик, — она нудная и придира, слушать ее скучно.
— Подумайте вы! — сказала мама. — А мы с папой тебе не скучны?
Вечером мама спросила у Георгия Никаноровича про его старшего сына, который вот-вот должен был приехать.
— О, на ваше счастье, сын задерживается, — сказал Карпов, поглаживая себя по груди. — Но если и нагрянет, вы не беспокойтесь, что-нибудь подыщем.
— Спасибо.
В голосе мамы Одик уловил заискивающие нотки.