Демон
Шрифт:
Все персонажи были знакомы. Присутствовали там и сама Сирокко Джонс, и Джин, и Билл, и Кельвин, и сестры Поло, и Волынка, и Менестрель-старший.
И разумеется, кое-кто еще.
Закрыв книжку, Сирокко сглотнула комок в горле. Затем расположилась в гамаке и принялась листать комиксы.
— Ты что, читать это собралась? — поинтересовался Менестрель.
— Это нельзя прочитать. Тут нет слов. — Сирокко еще ни разу не держала в руках книжки вроде «Феи Титана», но принцип был ей понятен. Краски светились, испускали лучи или поблескивали, а также казались
Язык диалогов оказался еще почище речей Конела в «Ла Гате», так что Сирокко стала просто рассматривать картинки. Следить за повествованием было несложно.
Оно даже соответствовало действительности — но лишь в общих чертах.
Сирокко увидела, как ее корабль приближается к Сатурну. Последовало открытие Геи, тысячетрехсоткилометрового колеса на орбите. Ее корабль был уничтожен, а вся команда появилась из-под земли внутри обода после периода причудливых снов. Они прокатились на дирижабле, построили лодку и поплыли по реке Офион, встретились с титанидами. Сирокко таинственным образом получила способность петь по-титанидски. Их группа оказалась втянутой в войну с ангелами.
Трахались персонажи куда чаще, чем могла припомнить Сирокко. Было несколько весьма откровенных любовных сцен между Сирокко и Габи Мерсье, еще больше — между Сирокко и Джином Спрингфилдом. Последние были чистой воды фальшивкой, да и первые шли не в том порядке.
Все были вооружены до зубов. Экипаж «Укротителя» таскал с собой больше оружия, чем целая армия наемников. Все мужчины щеголяли выпуклыми мышцами круче, чем у Конела Рея, а у всех женщин были арбузные груди, которые то и дело выскакивали из скудных, обтягивающих курточек черной кожи. По дороге им попадались такие монстры, о каких Сирокко и слыхом не слыхивала, и доблестные земляне оставляли позади себя реки крови и кучи костей.
Дальше пошло еще занятнее.
Сирокко увидела, как она сама, Габи и Джин взбираются по одному из массивных тросов, что вели в ступицу Геи, в шестистах километрах над дном обода. Затем они трое встали лагерем, и пошел жуткий бред. Получился вроде как любовный треугольник, где центральным звеном была Сирокко. Они с Габи составляли заговор у костра, обмениваясь клятвами в вечной любви и фразочками наподобие: «Ах, Боже мой, Габи, как же я обожаю, когда твои руки ласкают мою горячую, влажную норку!»
На следующее утро — хотя, как помнила Сирокко, подъем занял куда больше времени, — во время их аудиенции у великой богини Геи, Джину был предложен пост Мага. Стоило несчастному скромно наклонить голову в знак согласия, как коварная Сирокко схватила его сзади за волосы и распорола ему горло от уха до уха. Кровь залила всю страницу, а Сирокко презрительным пинком запулила отрезанную голову черт-те куда. Гея — которая еще больше походила на куриный помет, чем помнила Сирокко, — сделала Сирокко Феей, а Габи — ее подлой приспешницей.
Было
— А знаешь, — сказала она Менестрелю, — похоже, он правду говорит.
— Я тоже так подумал.
— Пожалуй, он просто дурак.
— Ну, ты знаешь, какова расплата за глупость.
— Ага. — Отшвырнув книжку, Сирокко подняла деревянную бадью и плеснула два галлона ледяной воды в лицо Конелу.
Конел постепенно приходил в сознание. Его толкали и щипали, но все это, казалось, не имело к нему никакого отношения. Он даже не знал, кто он такой.
Наконец Конел сообразил, что он раздет догола и связан без малейшей надежды высвободиться. Ноги были разведены по сторонам, и он не мог ими двинуть. Он даже ничего не видел, пока Джонс не подняла ему одно из залитых кровью век. Было больно. Так больно. Голову стягивала повязка — и это тоже было больно. Собственно говоря, болело все, что только могло.
Джонс сидела прямо перед ним на перевернутой бадье. Глаза ее были все такие же черные и бездонные. Она бесстрастно его изучала. Наконец Конел решил, что больше не может выносить ее взгляд.
— Пытать будешь? — Вышло неразборчиво.
— Ага.
— Когда?
— Когда соврешь.
Мысли текли вяло, будто клей, но что-то в ее взгляде заставило Конела напрячься.
— А как узнаешь, что я лгу? — спросил он.
— Да, задача не из легких, — признала женщина.
Достав нож, она повертела им у Конела перед глазами. Затем несильно провела им по его ноге. Боли не было, но кровяная черточка появилась. Она снова показала ему нож и стала ждать.
— Острый, — отважился Конел. — Очень острый. Женщина кивнула и отложила нож.
Вынув изо рта сигару, она стряхнула пепел и подула так, что кончик яростно засветился. Этот сияющий кончик Сирокко задержала в нескольких миллиметрах от ноги пленника.
На коже вскоре вздулся волдырь, и теперь Конел почувствовал боль; на нож это было непохоже.
— Да, — выпалил он, — да-да, я уже все понял.
— Не-а. Ничего ты не понял. — Она прижала окурок прямо к ноге.
Конел попытался, как мог, шевельнуться, но тут откуда-то сзади выползла рука титаниды и намертво прижала ногу. Закусив губу, Конел отвернулся; но глаза его словно влекло к тому месту. Он закричал. Кричал он долго, но боль нисколько не слабела.
Даже когда Сирокко убрала окурок — через пять минут? через десять? — боль никуда не делась. Конел долго и беспомощно рыдал.
Наконец он смог снова туда взглянуть. На коже остался черный кружок около дюйма в диаметре. Конел посмотрел на Сирокко, а она опять с каменным лицом за ним наблюдала. Он страшно ее ненавидел. Ни разу в жизни он не испытывал такой ненависти, как тогда.
— Всего двадцать секунд, — сказала Сирокко. Конел снова зарыдал, когда понял, что она говорит правду. Потом попытался кивнуть, попытался сказать, что он все понимает, что двадцать секунд это очень недолго — но не смог совладать с голосом. Сирокко ждала.