Демон
Шрифт:
Лекарство не работает, и нужно всё начинать сначала.
Он терзает её как никогда до этого - всю ночь напролет, выворачивая из суставов кости.
В эту ночь он сжирает её полностью; без остатка.
Ей не страшно, потому бояться больше нечего - то, чего она боялась, случилось. Вместо страха Марго вдруг наполняет холодная, жесткая решимость - открывшимся третьим, четвертым, десятым дыханием рыбы, никак не способной задохнуться на суше. Когда всё заканчивается, она доползает
– Мам, могу я к тебе приехать?
– --
Вадим узнает её, и Марго чувствует, как горло сжимают рыдания.
Она представляла сына иначе: маленьким, с трудом стоящим на ногах лопоухим мальчиком и испуганными глазами - таким, каким помнит его, и он вырос, не изменившись. У него те же серые глаза, торчащие кончики ушей и совсем другой взгляд - без страха, но с любопытством.
Вадим не произносит "мама", но слова видны на губах, видны во взгляде и том, как насторожено, смущенно выглядывает он из дверного проема. Марго не была в доме матери многие годы, но помнит отходящие обои в углу, потертый, старательно вычищенный линолеум и коврик в прихожей. Лишь пара мелочей изменилась с её детства.
Вадим теперь знает каждую из них.
– Пойдем, - коротко бросает мама, и ведет за собой на кухню.
Она видит взгляд Марго, но не считает нужным щадить её чувства. Вадим скрывается за дверью второй комнаты, и мама не зовет его с ними - словно Марго не имеет отношения к ребенку.
Она имеет на это право.
Возможно, Марго и правда не самая лучшая мать.
– Садись, - командует мама, и Марго садится.
На столе новая скатерть и те же позолоченные кружки с птицами. Мама разрешала брать их только по самым особым дням. Рисунок на чашках потерся, но Марго помнит каждую из птиц; как внимательно рассматривала их в детстве, дожидаясь праздников, как двигались их крылья, и как однажды она разбила одну, пробравшись к верхним полкам витрин.
Мать кричала тогда и не кричит больше.
– Пей, - она говорит.
Чай горячий, крепкий и терпкий, с ярким привкусом трав.
Мать пускает её без слов, не спрашивая и не требуя причины - не тактом, его отсутствием, уже заранее зная ответы. Тело Марго двигается, как всегда быстро заживляя его следы, но в этот раз даже его скорости недостаточно. Чудо, что она может ходить. Ей пришлось зашивать живот, чтобы доехать, не растеряв внутренности, а пальцы на руке кажутся приклеенными чьей-то неуклюжей, беспечной рукой. Мама смотрит на её пальцы, ничего не говорит, но морщинки в уголках её губ становятся глубже, и Марго смущенно прячет в рукав ладонь.
Она чувствует себя големом; тысячной попыткой безглазого бездарного мастера.
Он звал её красивой.
Чашка в её руке трясется, проливая кипяток на пальцы, но Марго не чувствует жара.
Мать без слов забирает чай из её рук, достает из шкафа коньяк и наливает полную стопку. Он ненавидит запах алкоголя, его вкус на её губах, и Марго не должна, не будет никогда больше, но - залпом
– Как он? Вадим?
– спрашивает Марго, с трудом не путая дни и годы.
– Он должен был пойти в школу в этом году, верно?
Кажется, она уже спрашивала, но мама не злится, нет - в её глазах появляется горькое, далекое чувство, похожее на вой. Раньше она очень не любила одни и те же вопросы.
– Пошел, - без удивления отзывается мать.
Сын Марго без неё пошел в школу. Осознание этого горькое, тоскливое и легкое; мелкой неудачей в одном из самых важных из дел. Она выпивает еще несколько глотков коньяка, и он теплом разливается в животе, тревожа раны. Марго просто нужно передохнуть.
Школа не самое главное, и она непременно будет на выпуском. Они будут, все вместе.
Втроем.
Еще много, много счастливых дней.
Вадим снова выглядывает из-за двери - ребенок, не способный справиться с любопытством, и вопросительно смотрит на маму - не на неё. Признаться честно, Марго с трудом могла бы вспомнить черты его лица, и она смотрит, запоминая - каждую подвижную морщинку, ресничку и неровность кожи, чтобы восстановить в памяти - то, что может забыть снова.
Его пугает её взгляд.
Задумав что-то, Вадим исчезает в другой комнате и возвращается с шахматной доской.
– Хочешь поиграть?
– он спрашивает, подходя к Марго.
Мать напрягается, ожидая её ответа.
Марго знает, о чем она думает.
Она думает, Марго не имеет права с ним быть.
Ответ дается ей нелегко - подбором слов, сочетанием звуков, тревожащих разорванное горло, спазмом в груди - подскочившего сердца, всем сразу, всем тем, что, она думала, станет счастливейшим днем в её жизни. Вместо того, чтобы забрать сына, Марго не может даже заговорить с ним, чувствуя радость. Их время еще не пришло.
– Я поиграю с тобой потом, - Марго обещает.
– Я вернусь, и ты научишь меня играть.
Она хотела бы.
Она действительно верит, что хотела.
Вадим пожимает плечами, убирая шахматную доску, и всего на миг в его взгляде проскакивает разочарование. Нет, Марго представляла его иначе - не чужим, посторонним существом, представителем другого вида - того, кого когда-то исторгла из собственной плоти, кого брала на руки, прижимала к груди, кого носила под сердцем. Обрезанной пуповиной - он оторван от неё больше, чем в день рождения, выходя на свет; может, он тоже её бы не вспомнил.
Её тело умеет приживлять оторванные куски.
Марго смотрит на сына тоскливо, пусто и голодно - как мог бы умирающий от жажды следить за синхронным плаваньем; ловкими движениями тел в емкости, до краев полной воды. Даже всей этой воды не будет достаточно, и Марго не пытается пить. Вадим быстро утрачивает к ней интерес, исчезая в гостиной, и до них долетают звуки включенного телевизора.
Облегчение матери - робкое, недоверчивое - повисает на кухне укором.
– Останешься?
– мама спрашивает.