День был
Шрифт:
– Мама, у меня животик болит.
В сумраке кроватка сына была едва заметна, а Денис не виден, но Елена Петровна внутренним зрением тут же увидела его фигурку, худенькую, беспомощную, и сон отлетел.
– Доелся, - подумала Елена Петровна и, мысленно коря сына за чрезмерный аппетит, а себя за чрезмерную жалость, и, надевая тапки, уже говорила бодро-ласковым голосом:
– Сейчас мама травки заварит, и все пройдет.
Денис покорно выпил горьковатый отвар, уютно закутался в простынку и мигом заснул.
Мерно тикали часы. Только десять
Елена Петровна прошла на кухню - воды в кранах не было - она вздохнула, вернулась в комнату, легла и стала думать об отпуске.
Река... взметая брызги, бежит по кромке веселый загорелый Денис... красивые стройные мужчины и женщины играют в волейбол... слышен шум прибоя... и синева неба... синева моря... синева покоя... плывут облака, плывут волны, плывет воздух...
– Мама, неестественно громко прозвучал голос сына.
– Мама, все равно животик болит.
Елена Петровна с трудом открыла глаза, с усилием приподняла тяжелую голову, вяло подумала, еще сквозь сон: что же дать ему? еще стакан отвара? или все-таки таблетку? и вызвать утром врача? Господи, экзамены! Не знаешь, как и сказать в школе, что... И вдруг сквозь полусонные раздумья проступила мысль: а если аппендицит? Господи! Сколько же часов она упустила!
Елена Петровна впорхнула в платье, голосом лаская сына и, обманывая его боль, все говорила и говорила что-то - слова были не важны, сын слышал ее голос и привычно верил, что мама ему поможет, он больше не плакал и не жаловался, доверчиво глядя на мать.
Открыв входную дверь, Елена Петровна вновь вернулась к кроватке, ее ужасала мысль, что сын остается один со своими страхами и болью.
– Я пошла, позвоню по телефону в больницу, и придет доктор, - Елена Петровна провела рукой по головке сына, стараясь дать ему покой и веру, и глазки его смотрели на нее с надеждой.
Была ранняя ночь. Окна домов уже не мерцали синеватым светом включенных телевизоров, лишь кое-где еще светились, ни один фонарь не горел, и улица, поздним вечером скудно освещенная светом квартир, теперь была темна.
Жара спала, и ожившие комары зудящим роем кружили вокруг домов.
Машинально хлопая по ужаленным местам, Елена Петровна спешила к остановке автобуса, где стояла будка телефона-автомата.
Она опустила монету - у скорой, что обслуживала их район, был обычный городской номер телефона. Монета провалилась, издав странно далекий звук, словно упала не в копилку неисправного автомата, а в глубокий колодец с колодезной водой. Елена Петровна осторожно опустила другую монету, и та провалилась вслед первой, издав тот же странный звук.
Гудка не было.
Елена Петровна потерянно вспоминала, где же еще в их округе установлен телефон-автомат. Наконец, вспомнила, что видела автомат у овощного магазина на другой стороне оврага.
Она пробежала два квартала, спустилась в овраг. Ее била легкая дрожь, то ли к ночи похолодало, то ли вспоминались ужасы, что последнее время крутили по местному телевидению в криминальной хронике. Случись с ней
Около овощного магазина - Елена Петровна не ошиблась - стояла телефонная будка, но у автомата была оторвана трубка, и рваные обрывки шнура в темноте выглядели зловеще.
Елена Петровна в отчаянии прислонилась к стене дома, лихорадочно перебирая в памяти микрорайон. Она мысленно пробежала по всем улицам и переулкам и нигде не увидела телефона. Тогда память ее стала листать город дальше - на выходе из микрорайона на шоссе, ведущем к центру, стояли сразу две телефонные будки. Бежать до тех будок минут тридцать... Елена Петровна физически ощутила ужас сына, он был в квартире один с болью, как и она была сейчас одна в пустом темном городе.
Хлестко хлопнула входная дверь соседнего дома, и тишину заглушила хриплая мужская брань.
Елена Петровна смахнула слезы и, стараясь быть неприметной в тени домов, побежала к шоссе.
День был жаркий и душный. Духота изнуряла: путались мысли, сердце работало с перебоями, и от всех переделанных за день дел не было никакого чувства удовлетворения.
Тощие деревца, посаженные вместо вырубленной тайги, бросали на землю жалкую тень, нимало не спасая от безжалостных солнечных лучей.
Ирина Антоновна весь день провела на даче и устало ждала автобус. Присесть на остановке было негде: ни скамейки, ни пенька. От долгого ожидания она чувствовала себя не просто усталой, но больной, и в ней медленно поднималось раздражение и против всей этой неразберихи, и в жизни и в природе, когда в начале июня вдруг стоит июльская жара, и транспорт работает из рук вон, и... а! плохо было все!
На даче картина жалкая: земля трескалась от жары, зелень вялая, поникшая, а как ухаживаешь за ней, поливаешь через день. Мошка осатанела, нападает роем, как перед дождем, а где он, дождь? Второй месяц ни капли, и сегодня на небе ни облачка. А сейчас в автобусе и вовсе угоришь от духоты и бензина. И в таком состоянии работать всю ночь, когда тут впору самой идти на больничный. А муж и у Ирины Антоновны слезы выступили от обиды: то у него планерка, то аврал, то завал, на личной машине оборудование для отдела привозит, а жена...
Так, в грустных своих мыслях, Ирина Антоновна прождала около часа автобус, потом минут сорок тряслась в нем, стиснутая со всех сторон чужими телами, физически ощущая их нечистоту, и чувствуя дурноту от жуткой смеси гари, бензина, пота...
Едва живая, добралась она до дома; побросав сумки в коридоре, скорей встала под душ, и долго мылась, пока не смогла вернуть себе ощущение свежести.
После суматошного дня пришла бестолковая ночь. Вызовы шли один за другим: и астматики, и сердечники - все реагировали на жару, и - еще и овощи толком не начались - косяком шли пищевые отравления. Утомительней всего были визиты к одиноким старикам и старухам, что маялись хроническими недугами, старостью и страхом ночи. Тем хотелось поговорить, пожаловаться... А тут стакан воды выпить некогда.