День первый

Нечволода Владимир Алексеевич

— Александр Ионыч! — послушно повернулся Алексей в дверной проем, где завиднелась серая шапка. — Механик просил левый кнехт осадить… Ах ты! — кинулся он за юркнувшим вниз масленщиком.

— Га-га, гы-гы, хо-хо-хо, — зазвенело, затыкало внизу от хохота.

«Ну погоди, Коля!»

Алешка сам развеселился от немудреной «купли», но, увидев ленивую ухмылку старпома, покраснел. Уже молча взял у него ведро с белилами, кисть и полез на мостик. Дернул дверь рубки. Заперто.

Красить трубу он начал с береговой стороны, чтобы работа виделась издалека. Не очень удобно держаться одной рукой за стремянку, другой ровно вытягивать белые полосы вдоль

трубы. Робкое апрельское солнце к полудню раскалилось, и роба плотно держала тепло горячего тела. Даже душновато стало. Алеша поглядывал на соседние пароходы, где тоже завозились с покраской, на необлачное тугое небо. Ни одной чайки. Только вороны шебутились над старыми тополями близ кирпичных заводских цехов. Оттуда к берегу прямым курсом на «Командор» правила череда парией. Пять… нет, шесть человек. Алексей перетащился на другую сторону мостика, поглядывая на подходивших и изредка на старпома. Тот сидел враскоряк ка бухте с куском каната в руках. Пяток струганых палок, похожих на черенки для лопат, аккуратной стопкой лежали у правой ноги.

Первые — в промасленных спецовках — быстро поднялись на пароход, кивнули Корпикову и исчезли. Видно, машинная команда. Трое потоптались на гальке, потом длиннорукий обветренный нахальнее. А последний, в длиннополом плаще, такой же рослый, только крепче сбитый и лицом нахальнее. А последний, в Длиннополом плаще, выпростав руки из карманов, отошел как для разбега, ухнул, надвинул до веснушчатых круглых щек мятую серую шляпу и по шаткой лесенке сходней добежал до борта. Спрыгнул на палубу, сел на кнехт и победно сдвинул шляпу: «Вот вам!»

Конечно же, это Корытов. Ох и надоел он Алексею! На курсах рядом все старался сесть, ухитряясь спать с вытаращенными прямо на преподавателя глазами, после занятий семенил сбоку, в столовой норовил лишним за столом. И на «Командор» выпросился следом за Алексеем. Появился он на четвертый или пятый день занятий: в середине урока по лоции вдруг скрипнула классная дверь, на пороге вырос похожий на гнома парень в сатиновых пузырчатых брюках. Нос круглый, щеки круглые, глазки изумленные, губы крендельком. Сунулся на шажок в класс и выдохнул потрясенно, будто никогда не видел столько взрослых за партами:

— Ба-а!..

И почему-то надел корявую шляпу, которую держал в руках.

Вот он здесь. Нахальный парень крутанул корытовскую шляпу, легонько прихлопнул ее. Потопал каблуком о палубу, послушал звук. Сел рядом со старпомом и игриво толкнул его плечом, как бычок на лужайке:

— Филоним? Где шеф?

— Ты кто? — оторвался Корпиков от разобранного на пряди каната и пожевал губами.

— Матрос Соломатин и матрос Пархомович. А это — Корытов — никто. Аромашевский скотник-самоучка.

Старпом долго простодушно глядел в черные бусинки глаз «самоучки».

Они друг другу не понравились.

— Команда? — Корпиков вздохнул, отложил работу, сдвинул шапку на лоб. — Капитан велел вам палубу убрать.

— Всю? — усомнился Соломатин.

— Всю-всю, — успокоил его Корпиков. — Потом переборки вымыть. Да красить зачнем. Как вон…

Алешка спрятался за трубу.

Соломатин поскоблил взглядом мостик, потом Корпикова.

— Кра-асить… А ты?

— А я помогу, если что…

— Сторожишь? Правильно. А переодеться не во что? Или домой сбегать?

— В красном уголке робы. Меряйте.

Ребята гуськом перешли к левому борту. Соломатин помял пальцами плечо Корытова:

— Тебе бы, Гена, такую работу —

сторожить. А ты в рулевые подался. Угробишь нас на повороте.

Алешка слез со стремянки и на цыпочках перешел к краю мостика — послушать.

— Ну, какой ты рулевой? Рулевой должен быть находчив, силен, здоров. Возьми меня!

Алеша обежал веселым взглядом корабельные надстройки, над которыми уже парадно белела наполовину выкрашенная труба. Рубку кто-то привел в порядок раньше. Правда, вот здесь, у окна, надо мазнуть кистью по огрехам. А с верхней, дублерной, придется повозиться: стремянка не достанет. Алексей оглядел высокую, похожую на голубятню, надстройку. «Пожалуй, можно приспособиться. Сбоку достану со штормтрапа, а впереди… впереди…»

Ветер шевельнул приоткрытую дверь рубки.

«Как приоткрытую? Я же дергал ручку — заперто было… Да это же вторая — с другой стороны…»

Он оглянулся и юркнул внутрь. Здесь тоже все сияло. Аккуратно заткнутые за перекладину сигнальные флажки (его дело, рулевого), тоненько струилась сверху у смотрового стекла проволока от сирены, блестела свежей покраской тумба с рукоятками команд (полный вперед, полный назад…).

Давным-давно еще малышом он путешествовал на пароходе. В снах иногда всплывала огромная сеть, натянутая между берегом и черным бортом судна. Блестящие перила в извилистых коридорах, торжественная тишина ресторана, офицерский ремень (с помощью его и отцовского бинокля Алешка пытался из иллюминатора дотянуться до воды. Бинокль, наверно, откусили акулы, объяснял он папе потом)…

А более всего — легкое дуновение торжественной тревожной неизведанности. Оно жило в душе с той поры, прячась глубоко-глубоко, и лишь иногда вдруг поднималось, заполняло его всего. Газетное сообщение о нападении на Кубу, целинная медаль соседского студента, путаный свет хрустальной друзы в геологическом музее — нечаянно могли взбудоражить, наполнить смутной тягой дороги.

Таким же свойством обладало слово «нефть». Оно встало рядом со словом «рулевой» в объявлении о приеме ускоренные курсы при судоремонтном заводе. И Алексей, отчисленный из института, бездумно читавший подряд все рекламы, решился…

— Слушай, кореш, — Соломатин в незаправленной черной суконке походил на чугунную тумбу, которая как-то сразу пришлась к судну, переставляй ее туда-сюда — везде к месту. Рыжий чубчик широкой полоской венчал скуластое лицо. — Мы на носу приборку сделали. Пока все в угол свалили. Можно снести на берег. Палубу помыть бы.

— Уже? Ща-ас. — Корпиков затянул какую-то прядь, перекинул размочаленный кусок каната подобием хвоста и опять перетянул жгутом вокруг палки, — Держи швабру.

Тот мотнул головой:

— Не… Сереже Пархомовичу отдай. А я сам попробую. Брат у меня моряк. Учил делать. Как матери дома нет, так заставит швабрить избу раз пять. А потом покупай краску для ремонта. Где ее в деревне найдешь? Первый силач в Боровлянке…

Алексею оставалось докрасить небольшое рыжее пятно. А завтра, пожалуй, можно будет пройтись на второй раз. Хотя краска ложится густо и выглядит неплохо. Мостик же, некогда голубой, смотрелся замарашкой. «Его тоже сегодня успею заголубить», — решил рулевой. Легкая усталость давала понимание своей силы, едва тронутой в мышцах. Ее постепенное пробуждение наполняло радостью. Алеша отвязал от стремянки ведро и поставил на палубу. Сладко присел несколько раз. Причмокивая, как после приятного материнского пирожка со щавелем, обошел мостик.