День первый
Шрифт:
Корытов бросил кисть в банку с водой, крутнулся на месте, поджал под себя по-казахски ноги и медленно вытянул из кармана коробку «Герцоговины Флор». Постучал мундштуком о крышку, озабоченно закурил.
— Левый, который длинней, будет красить с того конца, — указал он папиросой. — Крест-накрест, чтобы полос не было. Ты, — черные бусинки уперлись в Славу. — Вон у той лампы — прожектор называется.
Корытов помедлил, затянулся, выпустил сизое колечко дыма, ловко поймал его шляпой и продолжил:
— А ребетенок,
В воздухе тоненько забренчал его смех.
Машинисты молча достали «Джебл». Колёк не курил. Он зажмурился, приоткрыл один глаз и на цыпочках обошел рубку. Потом с недоумением развел руками:
— Нету.
— Чего нету? — заинтересовался Гена.
— Ребетенка твоего нету, — сокрушался Гвоздик. — Смылся, пока ты рот разевал. Он какой? Черный, рыжий? И тоже в шляпе?
Алепта подошел к ребятам, выудил сигарету из протянутой пачки, стряхнул табак в консервную банку, что держал Вадик. Повернулся к Славе:
— В Ишиме сейчас яблони цветут…
— Нет еще, — Слава мотнул головой. — Через пару недель. Где жил?
— На Маркса.
— Я у Серебрянки.
— Давно на пароходе?
— Третий год. Уже в помощниках хожу. А они, — он подбородком указал на друзей, — масленщики. Я, понимаешь, земеля, назад было собрался, на Ишиммаш. А тут нефть пошла. Не везет мне.
— Ну, предположим, нефть не пошла, — тенорком взвился Вадик. — Она пойдет, когда мы первую баржу зальем и отбуксируем на Омский нефтеперерабатывающий.
— А почему — не везет? — Алешка вопросительно сдвинул густые темные брови, которые жили, казалось, отдельно от его белобрысой головы. «Такой уродился, бровастенький», — говорила мама. Сдвинул брови и выжидающе замолчал.
Слава крякнул.
— Понимаю, земеля. Хочешь сказать — рунучок на плечо и айда на берег. А спросят меня приятели: какая она, нефть, и где ты, Станислав, шастал, что по усам текло, а в рот не попало? У меня дядья секретари райкомов, кореш в газете корреспондентом. Пока не поручкаюсь с самим Урусовым, домой дороги нет. Семен Урусов у нас в Ишиме воду искал, его бригада в полукилометре от завода стояла. А интереса у меня к буровому делу не было. Фрезеровщик Петуня к ним ушел. Может, вместе нефть и открыли. А что? Мы — ишимские.
— Во дает! — Вадик жирафом выгнулся над другом и принялся собирать и сдувать с берета мусоринки. — Эта на темечко не давит? А эта? Трансциндентальный эмпириокритицизм, гуманизм с анасигоровыми науменами и пифагоровыми финонинами… Все!
Скрестил на груди руки.
— Будет жить. От Славы слава не уйдет!
— Да иди ты, — отмахнулся Станислав. — Покурим?
— Некогда. Капитана ждем.
— Ну, бывайте, — дружно приподнялись береты. — У вас — палуба, у нас — машина. Но если что — зови!
Гвоздик тоже вежливо кивнул: поможем, мол.
Рулевые двинулись
— Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте, — он пожал руки «салажатам», быстро окидывая взглядом каждого и чуть шевеля губами, словно повторяя произнесенное имя.
Было капитану никак не больше тридцати лет. Белокурый, сероглазый, с мягкими чертами слегка курносого лица, полными улыбчивыми губами — ну, никак не походил он на созданный Алешкиным воображением суровый образ прославленного орденоносца. Голос глуховатый, уговаривающий.
— Александр Ионович, что с «Командором»?
— А ничо — кра-асям.
Капитан покосился на «салажат», хохотнул:
— Команда все еще на карантине?
— Уже нет, пообвыкли за полдня.
— Тогда почему «кра-асям»? — передразнил Бажин. — Ну, ну… «Командор» приведем в порядок на марше. И будет у нас на это всего неделя. Завтра в семь ноль-ноль — большой сбор. В семь тридцать — заправка. С двенадцати до пятнадцати личное время для прощанья с Тюменью. В шестнадцать ноль-ноль уходим. Кто из команды отсутствует?
— Нет третьего штурмана, — старпом мял пальцами снятую с головы шапку. — Без Паши в этот раз поедем, Николай Петрович?
Лицо Бажина съежилось.
— Был у него вчера. Согласился на операцию. Но ты же знаешь, Саша, — рак… Новый третий нагонит нас в Хантах.
— Нет еще радиста и кока.
— Радист придет утром. А кока ты опять проглядел, старпом!
И капитан, и Шаликов засмеялись.
— Не расплатиться тебе за рейс. Давно на борту Максимовна.
Анатолий положил руку на плечо растерянного старпома.
— Ну, друг, как же ты так? С нижней командой прошла. В робе.
Алешка переглянулся с Соломатиным — они ничего не понимали. Они тоже кока, вернее, кокшу не видели. Завершался какой-то веселый спор. И, видно, не в пользу Корпикова.
— Товарищ капитан, — Алешка вытянулся в струнку. — Разрешите ночевать на «Командоре».
Капитан задумчиво оглядел ребят, заложил руки за спину, вспоминая свое, давнее, без улыбки сказал:
— Приказываю ночевать на «Командоре».
И к штурманам:
— Александр Ионович, организуй им потом душ. А ты, замполит, — Шаликову, — зайди ко мне с Колей Кольцовым и вот Алексея прихватите. И еще: через сорок минут пойдем к пристани.
Каюта Бажина, со спальней, огромным письменным столом, глубокими креслами по обе стороны, пришлась по душе рулевому. Только вещи он разместил бы немного иначе: стопку бумаги нужно положить слева; вот сюда — карту, и не только Иртышского и Обского бассейнов — атлас всех морей-океанов. Рядом на цветном штативе с подставкой (их из плексигласа выпиливают, мелкой наждачкой и сукном полируют) — встанет колба с юганской нефтью.