День первый
Шрифт:
— Баушка… — только и выдохнул Бажин, целуя ее в щеки и бережно провожая в рубку.
— Ну, знакомь, знакомь с помощниками, — вроде как отбивалась она, но, видно, по давно заведенному порядку пожала всем руки, бережно оглядывая всякого нового для нее человека. Оглядела взглядом Алешино лицо, повернулась к капитану, шепнула:
— Этот, Коля, мореходству как подарку рад, а душа в небо рвется.
И еще тише, чтобы не слышал рулевой:
— Любимчик? Нет еще? Ничо — всю жизнь вам встречаться. Вот как…
В дверь рубки протиснулись Соломатин и Пархомович:
— Разрешите?
Бабушка
— Матросы-челядинки хороши. Вот кому судьба морячить, — положила она руку на плечо Сергею.
— А я? — обиделся Соломатин.
— Ты добер молодец, — женщина звонко рассмеялась. — Ловок и силен, да разве на одном месте усидишь?
— Хороший матрос он, — Бажин мягко улыбнулся всем сразу. — Верно, хороший.
Сашка заиграл плечами, толстые губы его расплылись.
Настасья Тшмофеевна осмотрела простое командирское хозяйство, спохватилась:
— На камбузе Максимовна?
— Она.
— Ну-тко, почаевничаем с подружкой. А вас на обед ждем.
— Время уже к ужину.
— Враз и поужинаем.
Застучали по палубе каблуки низеньких туфелек.
Видно было, как она уже там, внизу, заговорила с вынырнувшим откуда-то Колей Кольцовым, и тот потерся щекой о ее плечо.
Перед глазами Алексея будто радуга крылом повела, всплеснула переливчатым разноцветьем. Даже дух затомило. Он потрогал грудь, где должно быть сердце: вроде там встрепенулась славная певучая птица. И это от ее ясного пения хорошо на душе, и будет так всегда, пока чисты помыслы, а значит, удачливы дела.
То в машинном отделении, то в матросском кубрике летал голос Настасьи Тимофеевны, сплетал кружевами знакомые, здешние и какие-то давние, не этих берегов слова.
Обед-ужин женщины готовили вместе. Пошла часть продуктов, привезенных Бажиной. И когда Алексей сел за стол, то не понял выражение лиц друзей, уже начавших есть, а потом сам ошеломленно уставился в миску и стал подольше задерживать во рту каждый глоток борща, будто это могло продлить удовольствие.
Поздно вечером он лежал на своей койке, закинув за голову руки, и вспоминал мамину деревню Березовку под Омском, широкий, поросший травой двор с колодцем посередине. Здесь важно шипели гуси, переваливались вокруг искусственного прудочка утки, за сваленными возле хлева бревнами они с дедом Игнатом находили шампиньоны. Баба Катя потом готовила из них жареху в огромной сковородке прямо здесь же, на летней печурке.
Алексей плохо помнил бабкино лицо. Привозили Алексея летом с младшим братишкой, еще до школы. Но остался в памяти утренний бабкин жест: руки в бока на крыльце, какие-то горячие слова, после которых Начинали метаться по двору дед и мать и ее сестра тетя Шура, привозившая и своих двух ребятишек, Лидку и Леньку… Вечерний запах вымытых половиц и ржаных калачей, благоговейное молчание сельчан, приходивших к бабе Кате заговаривать зубы и всякие болячки.
Он сравнивал этих двух разных женщин — свою сибирячку и Бажину, что родом откуда-то с западных северных морей (словечки у нее такие пропевались), и думал: чем они схожи?
«Отношение
В дверь ящеркой проскользнул Колёк и зачастил горячим шепотом в Алехино ухо:
— Пойдем, пойдем, там такое говорят — никогда не слыхал. Ну, давай, — тянул он.
— Куда? — Алеша стал недоверчиво одеваться. — Опять розыгрыш? По носу получишь!
— Ой, Леха, такие слова, не, просто не перескажешь. Я в стихах такое не сложу. Не получится. Пойдем, у капитана послушаем.
— Ну тебя, — Алешка сел на кровать. — Придумал — подслушивать. Нехорошо как-то…
Колёк озадаченно посмотрел на него:
— А песню, когда кто-то поет, хорошо слушать? Мы ж не для подлого. Пойдем, интересной.
Они поднялись на палубу, и Коля поманил его под распахнутое окно капитанской каюты. Оттуда доносился говор. Один голос вроде Николая Петровича, только тон ребячий. Второй женский, певучий. Складный.
— Баушка, баушка, не ходи со мной до Усть-Балыка!
— Как же я, баженый детушка, не пойду? У вас праздник багрецовый. Кто обережет? Не ради красы-басы пойду.
— Баушка, там народу тьма, корреспонденты, начальство. Ну, как тебя с иконкой доглядят! Позор мне, первому капитану. Коммунист! — скажут.
— А я безухмица? Тише воды, ниже травы буду. Впотай в уголочке стану стоять. На нефть идете. Дело новое зачинаете. Оберег должон быть. Дед твой, онежский мореход Андрей Трофимович Бажин, единожды оберег не зачитал, и не вернуло его Бело море. Не хочу жану твою овдовить. Почто ты теперича изверился?
— Знаю, баушка, знаю. А люди как? Засмеют. Найдется дурной.
— Ничо. Слыхали мы мизганье собачье. Товарищи твои найденые? Штурмана, челядинки?
— Надежные. Не ходи, баушка, в Усть-Балык.
— Ох, напрокучил ты мне. Эти речи твои… Ладно уж, сделаю по-твоему. Оберег ополночь прочитаю.
— Люблю я тебя, баушка, не серчай.
— А как обратно пойдете, на Абалакском кряжке встречу. Едь припасу, как во все лета.
— Спасибо тебе, моя хорошая.
Послышался тихий поцелуй.
Алешка покосился на Гвоздика. Тот сидел с вытаращенными глазами. Алексей кивнул, и они, таясь, отползли от каюты. В рубке перевели дух.
— Это что, а?
Алексей пожал плечами, сдвинул брови.
— Она у него верующая?
— А у тебя нет?
— Не знаю, — задумался Коля. — Она давно умерла. Мамина. А у папы не было. Нет, павер-но, была, — поправился, — не знаю…
Желтый щербатый голыш луны замер над берегами. Он будто только вот окунулся там-тут в речную волну, и остались блестки, дорожкой бежали вслед за голышом, запущенным таким ловкачом, что считай лунные блинчики и не счесть их..
Белеют стены Троицкого монастыря, фронтоны бывшего коммерческого училища, ныне школы-интерната, в лимонных полосах деревянных плах мост через Туру. Справа от него в заливной части города темно, хоть и полнолуние. А просто глаз не достает туда, и Алексей только угадывает за грудой домишек, что должно стоять дальше.