Деревянное море
Шрифт:
Прозвенел звонок с урока. Оглушительный бах-трах-тарах дверей, захлопавших повсюду и выбивавших стоны из стен. Дети гурьбой высыпали в коридоры – их переполняла сумасшедшая, неодолимая энергия, образующаяся за сорок пять минут сидения в классах на какой-нибудь скучной алгебре. Они вмиг сбивались в стайки, словно металлические стружки, притянутые магнитом, тела сталкивались или ударялись друг о друга на пути бог знает куда. Воздух наполнялся криками и свистом, оглушительным, сумасшедшим хохотом. Три минуты свободы. Ухажеры встречались, чтобы на мгновение приникнуть друг к другу, прежде чем следующий урок обратным потоком растащит их в разные стороны и забросит на разные берега страны Скучляндии еще на сорок пять минут.
Я все это хорошо помнил. Да и можно ли когда-нибудь забыть себя шестнадцатилетнего с душой, полной дерьма и надежды?
– Привет, шеф.
– Привет, мистер Маккейб!
Некоторых учеников я знал.
Я немного замедлил шаг, внезапно сообразив, что иду этакой странненькой походочкой – ни дать, ни взять спортивная ходьба, что видишь на летних Олимпийских играх. Не то чтобы я смотрю Олимпийские игры, просто иногда, переключая каналы, вдруг увидишь стайку взрослых, переваливающихся в своих «шайках», как утки, с боку на бок. Спешить к шкафчику Антонии было бессмысленно – я не мог его открыть, пока детишки не разбегутся по классам. Я понятия не имел, что может оказаться внутри, и мне не хотелось, чтобы еще какие-нибудь жуткие сюрпризы стали достоянием посторонних глаз.
Футах в двадцати возле стены коридора я увидел Паулину. Она разговаривала с какими-то девицами. Меня она заметила, только когда я подошел к ним почти вплотную.
– Фрэнни! Это правда – насчет Антонии Корандо?
Я остановился и кивком приветствовал ее приятельниц, смотревших на меня со смесью любопытства и недоверия.
– А что вы об этом слышали?
– Что она умерла.
– Это правда.
Девушки переглянулись. Одна из них прижала ладонь к губам и закрыла глаза.
– Ты ее знала, Паулина?
– Совсем немного. У нас иногда были общие занятия в компьютерном классе. Мы разговаривали.
– Какая она была?
– Целеустремленная. Говорили, она была хорошей художницей, здорово рисовала. Но я ее почти не видела – она вечно что-нибудь зубрила.
– Совсем как некоторые! – с осуждением бросила одна из девушек, наверно, имея в виду, что Паулина грешит тем же.
Снова раздался звонок. Одна из девушек на ходу нарочито громко произнесла:
– А твой отчим очень даже ничего-о-о!
– Ну, хватит тебе! – голос Паулины зазвенел от негодования.
Я стоял у окна, пока коридоры не опустели и вокруг снова не воцарилась тишина. Машина «скорой помощи» выезжала со стоянки на дорогу. Я представил себе тело девочки на носилках: ноги в ботинках «док мартенз» раздвинуты буквой «V», руки крестом сложены на груди. На левой руке чуть ниже локтевого сгиба небольшой бугорок с красной точкой – след от укола. Скажите маме, я этого не делала. Это все они.
Много лет назад, в самом начале нашего с Магдой романа, выдалось у нас с ней особо страстное свидание. Когда мы, насытившись друг другом, лежали в изнеможении в постели – удовлетворенные, потные, не в силах пошевелиться, лицом к лицу, – Магда заглянула мне в глаза, до самой души заглянула, миль на десять вглубь, и сказала: «Запомни меня такой, Фрэнни. Не важно, что будет дальше, не важно, как долго это у нас продлится. Я хочу, чтобы ты меня запомнил такой, какая я сейчас, в эту минуту».
Антония? Я навсегда запомню ее голову на фоне белой кафельной стены, медленно открывающиеся мертвые глаза, последний факт ее жизни. Я этого не делала.
Шкафчик номер 622. Однажды я целых две недели хранил там заряженный пистолет. Пистолет, коричневого смертельно ядовитого паука-отшельника в банке из-под арахисового масла, самодельный «коктейль Молотова», который я изготовил в кабинете труда и швырнул в окно учительской машины. Потом я прятал там журнал успеваемости учителя по американской истории и первое, с автографом, издание «Семи готических историй» Исаака Динисена [41] – наш учитель английского принес эту книгу в школу, чтобы показать ученикам. Подростком я крал все подряд, будучи уверен: все, что мне нравится, должно быть моим.
41
Исак Динезен – псевдоним датской писательницы Карен Бликсен, в девичестве Динезен (1885-1962). В 1913-1931 гг. жила в Африке близ Найроби, и впоследствии тот район Кении, где находилась их с мужем кофейная ферма, был назван Карен, в ее честь. Писала по-английски и была особенно популярна в Америке. Автор сборников «Семь готических историй» (1934; выпущен по-русски издательством «Северо-Запад» в 1993 г. под названием
Я машинально взялся за замок – большим пальцем сверху, остальными снизу, набрал нужную комбинацию цифр. Как только последняя была набрана, замок тихонько щелкнул. Я повернул ручку и распахнул дверцу.
У любой ученицы шкафчик -– ее святая святых. Это алтарь ее грез, ее каждодневного, ее желанного «я» – такого, каким бы она хотела его видеть. Антония Корандо не была в этом исключением. На внутренней стороне дверцы красовалась выдранная из журнала страница с черно-белой рекламой Кельвина Кляйна. На ней красавец в белоснежных трусах задумчиво смотрит в сторону горизонта. Может, прикидывает, не там ли его остальная одежка. На стенках внутри шкафчика полно других картинок: щенки, фотомодели, снимки очень скверного качества, сделанные поляроидом – семья, друзья, лица блаженные или глуповатые. Ничего особенного, но теперь, после того, что с ней случилось, все очень грустно. Кто снимет эти фотографии с дверцы и стенок – ее мать? Я представил себе, как эта несчастная женщина откроет дверцу, увидит этот трогательный маленький мирок и схватится за сердце от боли и горя – в сотый раз с тех пор, как узнала о смерти дочери. Знает ли мать, почему эти фотографии были так дороги ее Антонии? Будет ли она их хранить или избавится от них, чтобы не растравлять себе душу?
Что-то подобное случилось с матерью Магды тридцать лет назад, когда убили ее дочь. Она сохранила все. Только когда ее самой не стало, мне удалось убедить Магду сложить все вещи ее сестры в коробки и хранить их где-нибудь подальше от нашего дома и нашей жизни.
Учебник геометрии, всемирная история, ярко-голубой калькулятор, книжка комиксов под названием «Песочный человек» [42] , спортивная форма (ничего экстравагантного или дорогого), множество ручек и фломастеров-маркеров. Два компакт-диска: Вилли Девилльх [43] и Рэнди Ньюмен[ [44] – занятный музыкальный вкус.
42
…книжка комиксов под названием «Песочный человек»… – The Sandman – знаменитый комикс Нила Геймана (р. 1960), особенно популярный среди «готов»: 76 выпусков с декабря 1988 г. до марта 1996 г., собранных в десять томов. Обложки всех выпусков рисовал Дейв Маккин, известный российскому читателю по иллюстрациям к книге С. Ф. Сэйда «Варджак Лап» (СПб: Азбука, 2004); он же оформлял большинство английских изданий книг Кэрролла.
43
Вилли Девиллъ (Уильям Борси, р. 1953) – лидер нью-йоркской группы Mink DeVille, работавшей в конце 1970-х – начале 1980-х тт. на стыке панка, блюза, соула и креольской музыки. Его альбом «Miracle» (1986) продюсировал Марк Нофлер, а песня «Storybook Love», использованная в саунд-треке к фильму «Принцесса-невеста» (1987), была номинирована на «Оскар».
44
Рэнди Ньюмен (р. 1943) – популярный американский автор-исполнитель, а также кино композитор, выдвигался на два «Оскара» за музыку к фильму Милоша Формана «Регтайм» (1981). Если кто помнит песню «Mama Told Me Not To Come» с альбома Тома Джонса «Reload» (1999), составленного исключительно из кавер-версий, то это песня Ренди Ньюмена (1968).
А это что еще? В самом дальнем углу я увидел большой черный скоросшиватель. Вытащив его, я решил, что это ее конспекты. Но почему тогда Антония не носила его с собой, а оставила здесь? Судя по первым страницам, это и в самом деле были конспекты. Красивый почерк с наклоном, пространные записки (самые важные места выделены желтым маркером) о Платоне, Софокле, Византии и так далее и тому подобное. Я уже собирался закрыть папку – что мне эта доисторическая дребедень?
Но вдруг на одной из страниц внизу я увидел рисунок. Мозг отключился на пару минут во время урока, а рука сама, механически выводила эти линии – абсолютно точный карандашный набросок Олд-вертью. Мало того, он был запечатлен в той же позе, какую я видел на картине в доме Джорджа Дейлмвуда, так еще на земле у передних лап собаки лежало то самое перо.