Деревянное море
Шрифт:
Он взглянул на свои часы. Я тоже на них посмотрел и вгляделся пристальней, потому что это были «IWC Da Vinci» белого золота [51] . Точно знаю, потому что часы эти – вещь редкая и стоят целое состояние, к тому же у меня самого точно такие же. Я машинально перевел взгляд на свое запястье. Мои часы исчезли, Я их всегда ношу. На нем были мои часы. Я в этомне сомневался, мне даже не было нужды смотреть на внутреннюю сторону корпуса, есть ли там длинная царапина.
51
…«IWC Da Vinci»–
– Это мои часы.
– И к тому же очень красивые. – Он поднял руку и медленно повертел ею перед носом.
Малыш Фрэн понял, что сейчас последует, еще до того, как это понял я.
– Нет! – закричал он.– Нет! Нет!
Но я уже выбросил вперед кулак. Астопел восхищался моими часиками, а я прицелился точно ему в глаз. Пусть-ка поносит синячок. Он рухнул как подкошенный.
Малыш Фрэн застыл на месте. Он зажмурился, уши зажал ладонями, словно готовился к оглушительному взрыву. Поскольку я смотрел на него, то не видел, что происходит с Астопелом. Я полагал, тот на какое-то время отрубится. Ошибочка. Когда я перевел на него взгляд, он смотрел на меня с той же теплой улыбкой, что и прежде.
– Отдай мне мои часы.
– Отличный выбор! – Он расстегнул ремешок и протянул их мне, но смотрел он не на меня, а на малыша Фрэна. Часы я у него взял и сразу же их повернул посмотреть, что у них сзади. Царапина была на месте, но к ней добавилась дата, выгравированная жирными золотыми цифрами. Прежде ее не было.
– Это еще что такое?
– Это вам напоминаньице, мистер Маккейб. У вас одна неделя. С той даты, что на часах. Я, кстати, собирался вернуть их вам, но ваша реакция все значительно упрощает! Только один вопрос напоследок: как у вас с немецким?
Я совершенно не помнил, какой был день, поэтому снова посмотрел на часы. Увидел дату, потом – свою руку. Пигментные пятна. Кожа на моей руке была усеяна старческой «гречкой», а половина правого мизинца отсутствовала. Морщинистая кожа, в складках – как будто великовата для скрытых ею костей. Словно кто-то вставил во взрослую оболочку кости ребенка. Не веря своим глазам, я посмотрел на левую руку – то же самое. Она принадлежала старику.
И потом, эта боль! Каждый сустав каждого пальца на обеих руках выкручивала боль. Я едва сдерживался, чтобы не закричать.
– Знаете, Фрэнни, я тут спросил у своего дантиста, зачем мне тратиться на дорогие коронки, если я теперь ем только гамбургеры да жидкий суп.
Рядом со мной стоял старик в чудовищной шапочке для гольфа, такой отвратительно клетчатой, словно она попала в цех, где изготовлялись пледы, и получила там по полной программе. Остальная его одежда была и того хуже. Ярко-зеленая рубаха с короткими рукавами размера на два больше, чем требовалось, и – господи помилуй! – клетчатые брюки из материала, который не только не гармонировал с шапочкой, но вел с ней окопную войну. Огромные очки в золотой оправе так увеличивали его глаза, что они делались похожи на мячи для игры в водное поло. Когда он улыбался, обнажались его желтые, словно
Смерив его взглядом, я снова уставился на свои руки. И заметил еще одну странность: на мне были красные рубашка и брюки. Я – в красной одежде? Я имею в виду самый что ни на есть красный цвет – такими бывают носы у клоунов или этикетки кока-колы. Именно такого цвета были моя мешковатая рубаха и брюки, спускавшиеся на туфли «хаш паппис» из коричневой замши. Неужто я превратился в старика, играющего в гольф? Сморщенная кожа, «хаш паппис», красные брюки. Ё-моё! Выходит, старость – это не только пучки волос, торчащие из носа и ушей, а вдобавок еще и дурной вкус!
– Что скажете, Фрэн? Какие мне выбрать – золотые или фарфоровые?
Я наконец заставил себя оторвать взгляд от своих рук, штанов и этого старого пустозвона в клетчатой кепке и не спеша огляделся по сторонам. Мы стояли посреди широкой улицы. Все надписи вокруг были на немецком. Тут-то я и вспомнил последний вопрос Астопела: «Как у вас с немецким?» Теперь мне стало понятно, почему он этим интересовался.
Красивая улица, но с первого взгляда было ясно, что это не Америка и тем более не старый добрый Крейнс-Вью.
– Как вас зовут? – обратился я к клетчатому. Звук моего голоса стал еще одним потрясением – какой-то непривычно высокий да к тому же с противным подвыванием.
Он как-то странно на меня посмотрел. Мне надо было хоть немного освоиться, прежде чем начать действовать. Я почти не осознавал того, что мое тело стало знакомить меня с собой. Мне приспичило помочиться – да еще как! Повсюду проснулись какие-то болячки. В коленях при каждом движении что-то щелкало, спина, когда я оглянулся, сказала «о-ох». И еще я обнаружил, что поворачиваюсь гораздо медленнее, чем хотелось бы. Хотя веса в моем теле вроде стало меньше, но энергия, чтобы его передвигать, кончилась.
– Вы это что, Фрэн, перебрали шнапса вечером в ресторане?
– Где мы? Где это все находится?
Я попытался повернуть голову, оглядеться, но в шее у меня что-то зловеще треснуло, и я на секунду вообще потерял способность двигаться.
– Ясное дело, хватили лишку. В Вене, приятель, как ни странно. Тут рядышком и Голубой Дунай. Помните, мы шли вчера по этой улице на трамвайчик?
– Какой еще трамвайчик?
Он улыбнулся, безмолвно давая понять, что оценил мою шутку.
– Речной трамвайчик, что катает по городу. Помните, вы еще сказали, что он слишком шумит? Но вы ведь почти все время провели в баре со Сывзен, так что не думаю, что слишком уж прислушивались. – Он разразился смехом, напоминавшим ослиный рев. И-а, и-а.
– Что еще за Сьюзен?
– Он спрашивает, что за Сьюзен. Представьте себе, ваша собственная жена.
– Вот те раз! Опять обосрался!
Я снова, на этот раз внимательнее, огляделся по сторонам, и только тогда до меня стало доходить, что именно приключилось. Астопел перенес меня в будущее, в последнюю неделю моей жизни. Которая проходила далеко от дома. В моем сознании всплыло слово «Вина». Его минуту назад произнес клетчатый. Где, черт ее возьми, находится эта самая Вина?
Я снова взглянул на него и собрался было задать следующий вопрос, но меня остановило выражение его лица. Он злился.