Дети Морайбе
Шрифт:
– Пожалуйста, пойдемте.
Хок Сен встает. Какая милая девочка. Естественно – прислали симпатичную, невинную. Он делает вид, будто почесывает спину, а сам незаметно достает из-под рубашки нож и шагает навстречу.
Подойдя почти вплотную, старик хватает девушку за волосы, притягивает к себе и прижимает лезвие к ее шее.
– Кто тебя прислал? Навозный Царь? Белые кители? Кто?
Маи судорожно открывает рот, хочет вырваться, но не может – иначе порежет горло.
– Никто!
– За дурака меня держишь? –
– Никто, клянусь! – Девушку трясет от страха, но старик не выпускает.
– Есть что сказать? Может, какая-то тайна, которую мне нельзя знать? Говори!
Ей больно от врезавшегося в горло лезвия.
– Нет! Кун! Клянусь! Никаких тайн! Только… Только…
– Что «только»?
Она повисает у него на руке и шепчет:
– Белые кители… Если узнают…
– Я не белый китель.
– Кит. Кит и Шримуанг – они болеют, они оба болеют. Пожалуйста… Я не знаю, что делать. Я не хочу потерять работу. Как мне быть? Прошу вас, не говорите фарангу, а то он закроет фабрику – это любой знает. Моей семье нужны деньги… Пожалуйста… – Маи всхлипывает, обмякает, забыв о ноже, держится за Хок Сена и умоляет его, будто своего спасителя.
Поморщившись, он прячет оружие и вдруг ощущает себя древним стариком. Вот так-то жить в вечном страхе: начинаешь подозревать тринадцатилетних девчонок, думать, что та, кто тебе почти как дочь, замыслила тебя убить. Ему гадко, он не может посмотреть Маи в глаза.
– Надо было сразу сказать, – ворчит Хок Сен и засовывает нож за пояс. – Дура. Нельзя о таком молчать. Давай показывай своих приятелей.
Девочка старательно утирает слезы. Она уже не держит зла – быстро подстраивается под обстоятельства, как любой, кто молод. Беда миновала, и теперь Маи покорно ведет старика за собой.
Приходят первые рабочие. В огромное помещение сквозь распахнутые ворота бьет солнце. В воздухе кружит пыль и частицы сухого навоза. Девочка шагает прямиком в разрезочный цех через зал очистки, распинывая кучки светлого порошка – отходы производства.
От водорослей, сохнущих на сетках под потолком, исходит тяжелый морской запах. Маи ведет Хок Сена мимо вырубного пресса и пролезает под конвейером, по другую сторону которого тянется ряд резервуаров, полных соленой воды и живых организмов. Впрочем, больше половины явно не в порядке: слой водорослей едва скрывает поверхность, хотя за ночь должен был вырасти дюймов до четырех.
– Вот, – шепотом говорит Маи, показывая на лежащих у стены Кита и Шримуанга. Они смотрят на Хок Сена мутными глазами. Старик осторожно присаживается на корточки, стараясь их случайно не задеть.
– Питались вместе?
– Вряд ли. Вроде не друзья.
– Цибискоз?.. Пузырчатая ржа?.. Да нет же, старый я глупец, – крови на губах нет, значит что-то другое.
Кит стонет, пробует встать. Хок Сен, отпрянув, невольно подносит
– А этот чем занимается? – спрашивает он, показывая на Шримуанга, который выглядит еще хуже Кита.
– Мм… Вроде подкормкой – сыпал в водоросли рыбную муку.
Хок Сен так и обмирает от ее слов: два заразных тела лежат прямо у баков, которые он сам едва заставил нормально работать – из кожи вон лез, лишь бы порадовать мистера Андерсона. Неужели это совпадение? Теперь он смотрит на помещение совсем иначе, со страхом: излишки воды из баков собираются в лужи вдоль ржавых стоков, и в них тоже растут водоросли, питаясь просыпанным на пол кормом. Если в одном из резервуаров болезнь, то ее разносчики сейчас повсюду.
Хок Сен инстинктивно отряхивает ладони, но тут же замирает от мысли еще более ужасной: на руках остался серый порошок из комнаты очистки – он раздвигал занавески, когда шел сюда. Зараза везде. Под потолком темнеют этажи сушильных сеток, по которым размазана черная масса водорослевой пены. Рядом с его ногой падает капля, и тут старик осознает звук, какой прежде, когда фабрика была забита людьми, никогда не слышал. Утренняя тишина наполнена тихим перестуком дождя, падающего с этих сеток.
Он вскакивает, стараясь придушить приступ паники.
«Не глупи. Откуда ты знаешь, что это именно водоросли? У смерти много лиц. Тут может быть любой другой вирус».
Кит дышит часто и тяжело, с хрипами, грудь ходит ходуном.
– Думаете, пандемия? Всеобщая эпидемия? – спрашивает Маи.
– Не смей такое вслух говорить! – шикает на нее Хок Сен. – Демонов хочешь накликать? Белых кителей? Если хоть кто-нибудь узнает, фабрику прикроют и мы будем голодать, как желтобилетники.
– Но…
В главном цехе слышны голоса.
– Ну-ка тихо!
Он лихорадочно обдумывает положение. Если белые кители устроят расследование, это будет катастрофа, повод мистеру Лэйку закрыть фабрику и уволить старика, отправить его обратно в башни – голодать и умирать; умирать, подойдя так близко к цели.
Слышно, как ревут мегадонты, как рабочие громко приветствуют друг друга, шире открывают ворота, как кто-то, проверяя готовность, с грохотом запускает маховики.
– Что нам делать? – спрашивает Маи.
Хок Сен оглядывает пустующий пока зал. Кругом только баки и механизмы.
– Только ты знаешь, что они болеют?
Она кивает:
– Да, увидела, когда пришла.
– Точно? По дороге ко мне никому не говорила? Никого тут больше не было? Может, кто-то увидел их и решил поскорее уйти?
– Я одна пришла. Меня с самой окраины один фермер подвез – на лодке по клонгам. Я всегда так рано.
Хок Сен переводит взгляд с двоих больных на девушку. Сейчас тут четверо. Четыре. Он хмурится: несчастливое это число – четыре. Четверка. Смерть. Лучше бы три или два…