Дети Морайбе

Бачигалупи Паоло

– Ты пьян? – спрашивает Карлайл.

– Абсолютно. – На лице у торговца гуляет хмельная улыбка. – Пришлось все выпить у ворот. Эти стервецы не дали пронести бутылки, чтоб отпраздновать. И еще у Люси опиум забрали. – Он хлопает Карлайла по плечу. – А ты был прав, старый подонок, так прав, что правее некуда. Посмотри на физиономии этих чертей в кителях – будто горькой тыквы объелись. – Отто, пьяно улыбаясь, шарит в поисках Карлайловой ладони – хочет пожать. – Как им утерли нос – посмотреть приятно. Вот вам

«добровольные пожертвования»! Ты хороший человек, Карлайл. Ты хороший человек. Спасибо тебе. Если б не ты – я б не разбогател, а теперь!.. – Он радостно хохочет, отыскивает наконец его руку, жмет и повторяет: – Хороший человек. Хороший.

Тут Люси зовет его обратно в очередь:

– Эй, ты, пьянь несчастная, рикша ждет!

Отто, шатаясь, уходит и под неодобрительными взглядами белых кителей пытается не без посторонней помощи влезть в повозку. С вершины храмовой лестницы за сценой наблюдает женщина в офицерской форме.

– О чем, по-твоему, она думает? – спрашивает Андерсон. – Смотрит на пьяных фарангов, топчущих ее землю, и что, интересно, видит?

Карлайл делает затяжку и не спеша выпускает струйку дыма.

– Зарю новой эпохи.

– Назад в будущее, – бормочет себе под нос Андерсон.

– Что?

– Ничего особенного. Йейтс так говорил. Сейчас минимум усилий дает максимум эффекта. Мир уменьшается.

Люси с Отто, кое-как забравшись в рикшу, катят по дорожке, последний громко благословляет всех подряд достопочтенных белых кителей, которые помогли ему разбогатеть, выплатив компенсации. Карлайл смотрит на Андерсона и одним движением брови задает вопрос. Андерсон, затягиваясь сигаретой, прикидывает, какие именно возможности ему предлагают.

– Я хочу личной встречи с Аккаратом.

– Какое наивное детское хотение, – фыркает Карлайл.

– Дети в такие игры не играют.

– Думаешь, так легко возьмешь его в оборот, сделаешь мальчиком на побегушках? Тут тебе не Индия.

– Скорее Бирма, – серьезно говорит Андерсон и тут же усмехается, заметив, что Карлайл ошарашен таким ответом. – Спокойно, разорение стран больше не в наших интересах, а вот свободная торговля – другое дело. Не сомневаюсь, что мы найдем с ним хотя бы общие цели. Но сперва мне нужна эта встреча.

– Какой осторожный! – Карлайл бросает и затаптывает сигарету. – А я уж начал думать, что ты любишь риск.

– Ну нет, приключения мне ни к чему. Может, вон тем алкоголикам и надо… – Тут он замолкает, раскрыв рот.

В толпе стоит Эмико. Среди обступивших Аккарата японских бизнесменов и политиков, которые о чем-то беседуют и улыбаются, он краем глаза улавливает знакомые рваные движения.

– Боже мой! – ахает Карлайл. – Это что – пружинщица? Пружинщица в министерстве?

У Андерсона слова застревают в горле.

Нет, ошибся. Не Эмико. Те же

жесты, но не она. Эта – в дорогой одежде, на шее поблескивает золото, лицо немного другое. Девушка поднимает руку и механически-неестественно заправляет за ухо локон черных шелковистых волос.

Андерсон выдыхает.

Пружинщица какое-то время с милой улыбкой встречает каждое слово Аккарата, а потом представляет ему своего хозяина, в котором Андерсон узнает человека с фотографий, сделанных разведкой, главного управляющего компании «Мисимото». Он что-то говорит девушке, и та, поклонившись, спешит к рикшам чуть нелепой, но изящной походкой.

Эта очень похожа на Эмико: такие же нарочитые продуманные движения. Андерсон вздыхает. Все в ней напоминает ту, другую, отчаявшуюся, одинокую и беззащитную девушку, которая лежит в его постели, жадно выспрашивает о деревне своих собратьев («Какие они? Кто еще с ними живет? У них правда нет хозяев?») и так хочет надеяться. До чего они разные – Эмико и эта ухоженная пружинщица, которая грациозно скользит мимо чиновников и белых кителей.

– Вряд ли ее пустили в храм, – произносит наконец Андерсон. – До такого бы они не дошли. Думаю, оставили ждать снаружи.

– Да, но взбесились-то уж точно. – Карлайл вытягивает шею, разглядывая японскую делегацию. – А знаешь, у Райли тоже есть такая – выступает в шоу уродцев у него в дальнем зале.

– Надо же, не знал, – сдавленно замечает Андерсон.

– Точно говорю. Трахает все, что движется. Советую посмотреть – вот где дичь настоящая, – негромко усмехаясь, говорит Карлайл. – О, гляди – ее заметили. Похоже, королевский защитник в шоке.

Сомдет Чаопрайя пялится на пружинщицу ошалело, как корова, которую ударили по голове, перед тем как забить.

Андерсон хмурит брови и, к своему удивлению, тоже переживает.

– Ну нет, не станет он статусом рисковать. По крайней мере, из-за пружинщицы.

– Как знать – репутация-то у него небезупречная. Говорят, очень любит развлечения. При прежнем короле он был не такой, как-то держал себя в руках, а теперь… – Карлайл замолкает и, кивнув в сторону девушки, замечает: – Не удивлюсь, если японцы скоро сделают ему такой вот подарочек от чистого сердца. Сомдету Чаопрайе не отказывают.

– Взятка.

– Как и всегда. Но эта окупится. Говорят, он уже заправляет почти всеми делами во дворце, прибрал к рукам большую власть. Дружба с ним – хорошая страховка на время следующего переворота. Вот смотри: на первый взгляд все тихо-спокойно, но под ковром идет большая драка. Мир между Прачей и Аккаратом ненадолго – они точат зуб друг на друга с самого двенадцатого декабря, – говорит Карлайл и, помолчав, добавляет: – Если надавим где надо – то поможем решить исход дела.

– Это дорого встанет.