ДЕТИ РОССИИ
Шрифт:
Немцы привезли еду лишь через несколько дней. Машину, груженную какими-то ящиками, подогнали вплотную к колючке и начали кидать в толпу эти ящики, которые били по головам, рукам, сбивая с ног истощенных, израненных людей. Ящики вмиг разнесли в щепки, каждый норовил ухватить хоть одну рыбешку, что была в тех ящиках. Кто-то успевал схватить скользкое серебряное чудо, а кто-то падал затолканный, затоптанный. Звериный инстинкт - выжить!
– преобладал над разумом. А немцы-грузчики стояли в кузове, хохотали, беспрерывно щелкали затворами
На следующий день привезли походные солдатские кухни, перегородили лагерь пополам, и теперь ежедневно мимо этих кухонь медленной вереницей с одной половины лагеря на другую переходили тысячи заключенных, чтобы получить баланду, где плавало несколько крупинок перловки. Лагерь стал похож на песочные часы, когда стеклянную колбочку часов переворачивают, если весь песок из верхней части переливался в нижнюю. Но лагерь - не часы, люди - не песчинки, они гибли десятками. Тех, кто не мог получить свою ежедневную порцию баланды, поскольку не было сил подойти к кухне во время «обеда», просто забрасывали, как дрова, вместе с трупами в кузов грузовиков и увозили.
Так прошло восемнадцать дней.
На девятнадцатый было объявлено:
– Кто есть офьицер - к воротам!
Несколько человек, обтрепанных, худых побрели к выходу из проволочного загона, наверное, ведомые лишь мыслью - вырваться из этого ада. Охранники пробежались по лагерю, отбирая тех, у кого на гимнастерках тускнели офицерские знаки отличия. Один из дюжих немцев увидел сидящего на земле Ивана:
– Ду! Ты!
– рявкнул охранник и пнул его в бок.
– Шнель туда!
– и махнул рукой в сторону ворот.
Иван с трудом поднялся и, пошатываясь, побрел к группе пленных офицеров. Воронов шагнул следом за ним.
– Вохин?! Штейт! Куда? Стоять!
– заорал охранник и толкнул Воронова в грудь.
– Я с ним, мы все время вместе, - сказал Воронов.
– Ну, понимаешь, друзья мы с ним, комрады! Он не сможет один, он болен! Комрады мы!
– Нихт!
– свирепо оскалился немец, вскидывая автомат.
– Ты - нихт! Он - туда!
Но Воронов упрямо толкал грудью охранника:
– Я с ним, мы вместе, мы - комрад!
Охранник прищурился, словно прицеливался, не спеша отвел руку назад и тычком в лицо отбросил Воронова в толпу военнопленных, затем угрожающе повел стволом автомата из стороны в сторону. Воронова схватили за плечи, втиснули в средину, спрятали, и охранник, злорадно ухмыльнувшись,, вновь приказал:
– Штейт ан штелле! Штейт штиль! Стоять на месте! Тихо стоять!
Иван, оглядываясь, уже доплелся до группы офицеров, но когда охранник ударил Воронова, рванулся назад. Его сжали чьи-то руки, втянули внутрь группы.
– Терпи, браток, толку нет бросаться на автомат, - сказал ему кто-то на ухо.
– Терпи, сила силу ломит, терпи пока!
Их было сорок командиров,
У Ивана от тряски разболелась голова, кровь толчками била в опухшую щеку, ухо, его тошнило. Он вцепился в планку, на которую был натянут тент, и думал только об одном, чтобы не упасть, сдерживая изо всех сил тошноту. Порой сознание все-таки уплывало в сторону, и он не падал только потому, что со всех сторон его сжали товарищи.
Сколько так ехали, Иван представить не мог. Под тентом была полутьма, и нельзя было догадаться, что за бортом - еще день или уже вечер. Наконец машина остановилась. Охранники откинули задний борт, скомандовали:
– Гейт форт! Шнель! Вылазь, быстро!
Военнопленные неуклюже спрыгивали, помогая друг другу, на землю. Затекшие уставшие ноги не держали, потому многие держались руками за борта, чтобы не упасть. Охранники, ругаясь, отпихивали их автоматами от машины, сбивали в нечто, похожее на колонну.
На втором этаже полуразрушенной солдатской казармы, куда их загнали, было сумрачно. Пленные валились на пол, кто куда мог, забываясь в тяжелом тревожном сне, в котором у многих возникали недавние бои, оживали погибшие друзья,, потому вокруг Ивана, которому не давала уснуть головная боль, стонали, скрипели зубами. Лежавший рядом с ним молодой, как и он, лейтенант с забинтованной головой и плечом, улыбался нежной улыбкой. Между военнопленными осторожно ходил высокий человек с малиновыми петлицами военного врача. Подошел он и к Ивану.
– Что у вас, товарищ?
– спросил тихо.
– Голова болит? И бок болит.
Военврач ловкими, быстрыми, испачканными в крови, пальцами, прощупал Жидкову бок, отчего тот сцепил зубы, чтобы не застонать, осмотрел голову, заглянул в глаза, заставил встать, вытянуть перед собой руки с закрытыми глазами, спросил:
– Тошнит?
– Да.
– А слух как? Не терялся?
– Голова болит, - повторил Иван.
– Она и должна болеть, - ответил врач.
– Сотрясение мозга у вас. А бок ничего, хотя ушиб сильный - пройдет со временем, - и улыбнулся.
– До свадьбы заживет. А синева на лице может остаться - промыть нечем ссадину. Надейтесь на лучшее. Постарайтесь уснуть.
Через несколько часов в казарму привели еще двоих. Один - рослый и плотный человек, другой - невысокий, щуплый. Пока оба вглядывались в сгущавшуюся темноту, к ним стали подходить пленные офицеры, и тут кто-то удивленно воскликнул:
– Да это же генерал Карбышев! Дмитрий Михайлович, вы у нас укрепления инспектировали!
Люди зашевелились, стали подходить к новичкам. Ситуация, в которой оказались Карбышев и другие офицеры, сближала их, хотя в казарме было много младших командиров. Тот самый лейтенант, что спал с улыбкой на лице, протиснулся вперед и, кривя губы от боли, обиды, почти крикнул в лицо Карбышева: