Детонатор
Шрифт:
— Да? — удивился Титов.
Не давая ему опомниться, Новиков продолжал:
— Подхожу я, значит, и, недолго думая, кладу ей руку вот сюда. — Он показал, с удовольствием заметив округлившиеся глаза благодарного слушателя. — Она: «Ох да ах, да как ты смеешь? Я не такая!» Но не вырывается. Просто смотрит на меня надменно.
— А ты?
— А я вторую руку кладу сюда. — Новиков прикоснулся к бронежилету Титова. — И говорю: «Могу, конечно, убрать». — «Убери», — отвечает. «Какую, — спрашиваю, — левую или правую?»
Титов издал нечто напоминающее хрюканье:
— Ух…
— Обе, говорит. Тогда я спрашиваю: «Ты этого действительно хочешь, Агата?»
— Аглая!
— Ну да, Аглая, — поправился Новиков. — «Ты этого действительно хочешь, Аглая?» Она: «Хочу». Глаза так и сверкают, ноздри раздуваются.
— У тебя?
— Зачем у меня? Я спокоен, я свое дело знаю, — сказал Новиков. — Я ей новый вопрос: «Очень, — спрашиваю, — хочешь?» — «Очень, — отвечает, — хочу». Тут я, не будь дурак, и говорю: «И я тоже очень хочу, Аглая. Не дадим же друг другу сгореть от страсти».
— Круто, — оценил Титов. — И что Аглая? Не отдалась?
— Как раз очень даже отдалась, — ухмыляясь, Новиков многозначительно подмигнул. — Усадил я ее, и поехали-поехали за спелыми орехами.
— Круто, — повторил Титов. — Куплю, наверное, Люське своей халат новый. Прозрачный, как у твоей. — На его лбу прорезались морщины. — Так белый или розовый?
— Не помню, — отмахнулся Новиков, давая понять, что ему дела нет до столь малозначительной детали. — Агата с тех пор вообще без ничего при мне ходила.
— Аглая, — напомнил внимательный Титов.
— Аглая в прошлом, Витек. Я теперь с Агатой живу.
— Значит, она тоже?
— Что — тоже?
— Голая ходит?
— А чего ж ей не ходить? — Новиков скорчил самодовольную мину. — Я, видишь ли, скромниц не шибко уважаю. То им свет выключи, то они так не желают, то они сяк не могут.
— Во-во! — оживился Титов. — Я от Люськи вечно одно и то же слышу: не могу, не желаю. Познакомил бы ты меня с ними, Антоха.
— С кем — с ними? — опешил Новиков.
— Ну с этой Агатой своей… и с Аглаей. Мне уже тридцатник скоро, а я толком бабы голой не видел.
— Выбрось эту дурь из головы, Витек.
— Это почему?
— Женщины все одинаковые, и всё у них приблизительно одинаковое. — Голос Новикова звучал покровительственно. — Потерпи чуток, твоя Люська еще разойдется. Насмотришься еще.
— Скорей бы, — мечтательно протянул Титов, прижавшись взопревшим лбом к прохладному стеклу. — Жизнь-то у нас одна. Много успеть надо.
— Успеешь. Смотри на все по-философски.
— Я и смотрю по-философски. Но все-таки хотелось бы, чтобы поскорее.
Произнеся эти слова, Титов умолк, глядя за окно, где проносились бескрайние поля за редкими лесополосами. Изредка мелькали деревушки и крохотные полустанки с причудливыми названиями. Все это была часть огромной Родины всех, кто сопровождал сейчас взрывоопасный груз в серебристом контейнере. Одна на всех. И каждый любил ее по-своему.
В пятом купе, смежном с тем, где ехали Галкин и Белоусов, играли в шахматы офицеры Константин Ефремов и Дмитрий Самсонов. В подсумках у
Ефремов и Самсонов представляли собой подгруппу огневого прикрытия. Это были мужчины из той породы, о которых женщины говорят: за ними как за каменной стеной. Оба весили под девяносто, много ели, крепко спали и предпочитали любым словам действия. Правда, вынужденные сидеть в четырех стенах, они были вынуждены разговаривать, поскольку не знали, как еще убить время.
Собственно, беседу затеял Ефремов, плечистый мужчина с кривым ртом, ясными глазами и такой глубокой ямочкой на подбородке, что ее можно было принять за шрам от пулевого ранения. Его собеседник, Самсонов, имел круглое невыразительное лицо с вяло очерченными, бледными губами, почти сливающимися цветом с кожей. Редкую челку он старательно зачесывал на лоб, а потом смачивал и сдвигал расческой набок. У него были такие большие и сильные ладони, что, подвыпив, он на спор раздавливал граненые стаканы и сминал алюминиевые кружки.
Многословные рассуждения Ефремова о великом будущем России Самсонову импонировали, но понемногу начали надоедать — ведь какой резон талдычить одно и то же, когда речь идет о вещах совершенно очевидных, не подлежащих оспариванию.
— Жвачку будешь? — спросил он, чтобы прервать поток утомивших его разглагольствований.
— А? — захлопал глазами увлекшийся Ефремов.
— Жвачку будешь? — повторил Самсонов, протягивая на ладони распечатанную упаковку жевательной резинки.
— Нет.
Ефремов потер лоб, пытаясь вновь уловить потерянную нить рассуждений. Самсонов ему этого сделать не дал.
— Ну, на «нэт» и суда нэт, — произнес он с кавказским акцентом. — Помнишь такой анекдот?
— Помню. Из детства, когда еще СССР стоял.
— Раньше хороших анекдотов ходило мало, но я их все почему-то помню, — поделился впечатлениями Самсонов. — Теперь их в каждой газете печатают, а читать неохота. Не смешно. Почему?
— Не знаю, — равнодушно ответил Ефремов, скривив рот еще сильнее. — Лично мне анекдоты до одного места. — Он показал, до какого именно. — Сейчас не до них. Слыхал, америкосы новые санкции против нас вводят? За то, что мы Арктикой с ними делиться не хотим. — Он сокрушенно покачал головой: — И чего рыпаются, не пойму? Господь все на Земле поровну поделил: вот ваше, вот наше.
— Господь? Ты что, верующий?
— А то как же? Не умерла еще православная вера…
Самсонов почувствовал, что начинает заводиться.
— Православие? — желчно переспросил он. — Вера? Во что? В то, что нас мордуют от рождения до смерти за то, что, видите ли, Адам Еву прижал к древу? Ерунда какая-то. Индусы себе хоть переселение душ придумали.
— Ну и поезжай в Индию переселяться, — обиделся за православие Ефремов. — Чего ж ты в России торчишь?
— Здесь родина моя! — обиделся и Самсонов. — Живу я тут.