Дева и Змей
Шрифт:
– Мы настоящие, – дополнила Миориил.
– Да? – Элис огляделась. – Да, конечно. Я скажу Крылатому… я попробую. Мне нужно идти, меня ждут. Там.
Пряча улыбку, Миориил склонилась перед ней, приложив к груди тонкую темную руку.
– Я провожу, – сказал Кинниал, – пойдем, госпожа. И не думай, что ты обязана обещать нам что-то, не забывай, если Сын Дракона согласится стать Жемчужным Господином, ты станешь Жемчужной Госпожой, а значит, и принимать решение вы должны вместе. Да или нет – как бы ни сложилось, вы будете правы. А мы согласимся с вашей волей,
Что-то непонятное творилось со временем, и Гиал то жалел, что не послушал совета друга, и не отправил сквозь реку кого-нибудь, кто умел разбираться во множестве временных потоков, то, напротив, хвалил себя за склонность к авантюрам. Время омывало его, как обычно: шелестели рядом прозрачные струи, не касались, не увлекали в себя, за собой, с собой, но выйти куда-нибудь, кроме как обратно в Лаэр не получалось. Ничего не мешало ступить на берег Тварного мира, однако берег раз за разом оказывался не тот.
Могло ли быть так, чтобы течения разных миров слились в один общий поток?
И снова Гиал укорял себя за самостоятельность: чтобы разобраться в происходящем, требовались знания, которых у него – воплощенной мудрости – попросту не было. И снова, глядя на предстающие его взору картины иных земель, понимал, что наблюдать это должен только он. Потому что никто не чувствовал так тонко, никто не умел так глубоко понимать, и никто не сумеет лучше пересказать увиденное Крылатому.
Он видел грозу над бескрайним тропическим лесом, лес пронизан был волшебством и, почему-то, низкопробной, почти человеческой магией. Молнии били в высокий лысый холм, ревели потоки дождя, почти заглушая раскаты грома. Двое любили друг друга там, на холме, в синем, неживом блеске взбесившихся молний…
Нет. Не так. Иное видят открытые глаза Единорога.
Мужчина держит на руках женщину, красивую и испуганную, не помнящую себя от страха, женщину, которая совершила ошибку… она не виновата, она просто… просто богиня. Он целует ее. И, словно в сказке, где лягушка от поцелуя превращается в прекрасную девушку, здесь богиня превращается – в жабу. В жабу – слизь и бородавки – замершую в ладонях того, кто только что целовал ее так властно. Еще мгновение. Еще вспышка, раскат грома. Жабье тельце шмякается об острый камень.
Брызги.
Мужчина поднимает руки, с рычанием вырываются из груди раскаты громового смеха.
Меч. Исполинский клинок, от края до края небосвода. Чудовищное карающее лезвие. Рушится вниз. На покрытый лесом мир. Богиня ошиблась – за ошибки надо платить.
Гиал закрыл глаза, защищаясь от белой вспышки всепоглощающего огня.
А когда открыл снова, блики и крохотные звездочки еще плясали, застя взгляд, несколько мгновений – или часов? Или тысячелетий? Кто скажет, сколько времени протекло, проскользило мимо? – мешали смотреть. Да и на что смотреть? На безжизненную, чистую пустоту?
Потом осталась одна. Звезда? Жемчужина? Искра серебряного света. Она летела сквозь мертвое ничто, и Гиал шел следом. Шел по реке, потому что берега, на
И снова видел он меч. И видел того, кто был мечом и был человеком. И снова вздымался и падал клинок, блещущий как звезды, как звезды прекрасный. Взрывались миры. Не планеты – вселенные гибли под разящими ударами, не оставляя после себя даже пыли.
Гиал не испытывал страха – он вообще не очень умел бояться – но глубокую, безнадежную и беспомощную боль он чувствовал так, словно она зубами грызла его сердце. Можно было уйти – за спиной, совсем близко, был Лаэр, надежный и вечный.
Недостаточно надежный. И вечный лишь до той поры, пока небеса над ним не отразят мучительный блеск меча.
Но серебряная капля летела сквозь пустоту. Капля? Хрупкая бабочка? Хрустальная искра? Гиал шел следом, наблюдая гибнущие миры, закрывая глаза, когда не было сил смотреть, шел сквозь время. И вышел. На берега одного из знакомых миров.
Он не успел обрадоваться. Раньше, чем пришла радость, он понял, что прошел по реке назад, а не вперед. Он в прошлом. И жемчужная вспышка, что звала за собой, теперь – девочка с серыми волосами и ясным взглядом зеленых глаз. Девочка на рыжем скакуне, в чьих жилах текла капля волшебной крови. Сама – волшебство и свет, не помнящая себя, не знающая себя, счастливая обычным человеческим счастьем.
– Элис! – то ли позвал, то ли вздохнул Единорог, отступая от берега. – Вот откуда ты взялась, Жемчужная Госпожа…
Словно в ответ на имя, данное им, впервые им произнесенное вслух, в пустоте межмирья и межвременья возник Эйтлиайн. Величественный и исполненный мощи, такой, каким и подобало ему быть, если б не привязанность к облику простого смертного. Распахнутые крылья осеняли миры от Полудня до Полуночи, две тени падали от принца, танцующей походкой, как по канату, шагающего по границе меж Тьмой и Светом. Он улыбался, искорки плясали в черных глазах. А в ладонях, как птенца, Сын Дракона нес серебряную звездочку.
Она горела, ослепительная и жестокая, горела, – и черными пятнами расползались ожоги по ладоням Крылатого принца. Но он нес свою звезду, яркий огонек, уронить который было нельзя. Никак нельзя.
Почему?
– Кто-то должен погаснуть, – улыбка Крылатого граничит с безумием, – ступай дальше, враг мой, ты видел еще не все.
Не все.
И блеск меча, остановленного на замахе, слепил глаза. Он ждал, меч и человек, ждал, вскинув оружие. А мир внизу – хрупкий и такой живой – был миром Гиала.
Меч ждал. Чего?
Залитый кровью зал, стены и потолок – не камень и не дерево – материал, придуманный и созданный людьми. Сдвинуты к стене столы. Рыжеволосая женщина с застывшими глазами скорчилась в уголке у входа. Чернокожий карлик рядом с ней.
А в центре зала двое мужчин в странной формы доспехах. Молодые мужчины, взгляд которых с каждой секундой стареет на десятилетия. С каждым выстрелом. Один – человек – стреляет в другого, в фейри, за спиной которого медленно наливается светом овал межмирового портала.