Дева и Змей

Игнатова Наталья Владимировна

Маленькая фигурка показалась из дверей дальше по коридору. Сосредоточенно и целеустремленно она тянула за собой неподъемный, снаряженный для дороги сундук. Сундук упирался. Невысокий порожек стал для носильщицы непреодолимым препятствием, и она тщетно пыталась приподнять сундук за обтягивающие его ремни, время от времени взывая к кому-то за дверью:

– Мария! Да помоги же мне, наконец!

Когда Михаил поравнялся с девицей, та, потеряв, видимо, всякое терпение, высказалась в сердцах:

– Дрянь! Скотина! Мерзавец! –

и набрала воздуха в грудь, видимо, намереваясь вновь позвать невидимую Марию.

– Отойди, – Михаил сдвинул ее в сторону, поднял сундук и переставил через порог, – где все носильщики?

Он обернулся к девице, увидел шелковое шитье на платье, блеск украшений, самоцветные камни в серьгах. И остановился. Наверное, лицо у него стало довольно-таки глупым, потому что девушка улыбнулась. Тут же, правда, смущенно потупившись.

– Носильщики на дворе, княжич, – почти неслышно произнесла она, – а княгиня велела поторопиться. Я подумала, что будет быстрее, если мы с Марией сами вынесем сундуки…

Она была маленькая и темноволосая, с белой кожей, не знающей солнца, и с глазами необычного цвета – голубыми, яркими, но светлыми. Темные волосы и голубые глаза – такое сочетание смертные часто принимали за отметку сатаны, за знак фейри. Странно, как он раньше не обратил внимания на эту девочку?

– Вы из свиты княгини?

– Только я, – на миг она подняла на него взгляд и вновь опустила глаза, – Мария – моя служанка.

– Я не видел тебя раньше.

– Видел, княжич, – опять улыбка, хитроватая (или насмешливая?), – но не замечал.

– Как твое имя?

– Катерина, княжич. Мой отец – Йован Седло. Ты знаешь его, и моего брата Стефана.

Вельможа Йован Седло – командир приставленной к принцессе дружины, такой же иноземец, как все здесь. И сын его служит княгине, но он – простой рыцарь. Михаил, конечно, знал обоих, но, как верно заметила Катерина, не замечал. Эти, пришедшие с принцессой, не воевали вместе с князем, отец не доверял им даже защиту замка, где жила его жена. Они были неинтересны.

– Больше не таскай сундуки, – посоветовал он девушке, не зная, что еще сказать.

– Больше не буду, княжич, – послушно ответила она, и снова послышался в голосе намек на усмешку.

Михаил сдержанно кивнул и направился дальше.

– До свидания, княжич, – послышалось из-за спины.

Отвечать он не стал. И так ясно, что свидятся – не одну неделю вместе ехать.

На сей раз, понимание не было озарением. Оно пришло медленно, как-то даже незаметно, сложилось из многих маленьких, вполне человеческих радостей и огорчений, из любви к младшим братьям, из жалости к принцессе, из недолгих, но доставляющих волнующее удовольствие встреч с Катериной. У дочери вельможи дел оказалось даже больше, чем у него, княжича, денно и нощно охраняющего свою мачеху, и увидеться удавалось хоть и ежедневно, однако очень ненадолго.

Переброситься несколькими словами, обменяться улыбками… Михаил даже не поцеловал ее ни разу.

Но нет, не в этом дело.

Он вспоминал все, что знал о ее семье. Прозвище свое получили они от не столь уж далекого предка, у которого, когда пришел он на службу к тогдашнему королю, всего имущества было – изукрашенное седло работы заморских мастеров. Дорогое, конечно, седло, но если нет даже лошади, на спину которой можно его положить, толку с него немного.

Все, что осталось от тех времен – это забавное имя. Однако разбогатеть семье так и не удалось, несмотря на почетное положение и славную службу. Это здесь Йован Седло первый приближенный княгини, а у себя на родине он снова станет одним из придворных, которых король не удостаивает даже равнодушным взглядом. Там и княгиня стала бы лишь одной из многих родственниц короля, не одели ее муж богатствами, о каких впору складывать песни.

Хотелось верить, что от щедрот принцессы достанется что-нибудь и верным ее рыцарям. И в любом случае Михаил не скупился на подарки Катерине. Она по-детски радовалась любой безделушке, и порой напоминала княжичу его мачеху, в те далекие годы, когда та только появилась в доме князя, напоминала принцессу, поющую красивые песенки и подолгу красующуюся перед зеркалом, перебирая и примеряя драгоценные подарки мужа.

Не чуждый опасной науки – психологии, он усмехался этому сходству и тому, что именно в нем кроется для него прелесть голубоглазой боярышни. Однако не меньше, чем Катерина радовался каждой новой встрече… однажды подумал, что когда отец все же умре —, не в бою, так от старости, – у него никого не останется, кроме мачехи и младших братьев. Одного брата. Второму через семь лет предстояло умереть, Михаил не знал еще, как именно, а поэтому не знал, как спасти малыша. Наверное, в тот момент картина и прояснилась окончательно. Он понял, почему отец отправил принцессу в этот далекий небезопасный путь, и почему отправил его вместе с мачехой.

“Когда большое Зло исчезает, зло малое начинает плодиться, как черви в трупе”.

Безопасный княжеский замок можно было взять одним-единственным способом: предательством. Фейри Полуночи были большими доками в таких делах. А голодные фейри Полуночи готовы подвигнуть на зло любого смертного, лишь бы только утолить свой голод. Владыка умер, теперь им никто не указ, и очень скоро на всей Земле, а то и во всем мире не останется безопасных мест. Кроме Лаэра. Но смертным плохо живется в Срединном мире.

Эх, дед-дед…

– О чем ты загрустил, княжич? – ласковые голубые глаза смотрели с внимательным сочувствием. – О чем вспомнил?

Тонкие пальчики коснулись его руки. Катерина гордилась белизной и мягкостью своих ручек, но они были темны и грубоваты в сравнении с нежной кожей Михаила. Странное дело, последние полтора года провел он на войне, в походе, почти всегда ночуя под открытым небом, а ни ветер, ни солнце словно не коснулись его. Те, кто не знал наверняка, что княжич все время воевал рядом с отцом, болтали, будто жил он за морем, очень может быть, что у турок, и неизвестно еще чему научили его поганые.