DEVIANT
Шрифт:
* * *
Нью-Йорк, наши дни
E-mail То: Masha Nevskaya
...
Больше всего на свете мы хотим, чтобы нас обняли… и сказали… что все… все будет хорошо.
Трумэн Капоте, «Другие голоса, другие комнаты»
Это большая иллюзия – думать, что Нью-Йорк может сделать тебя одиноким. Одиноким себя делаешь только ты сам.
Люди бывают одинокими в Нью-Йорке, как и везде в мире, но это только и означает, что ростки этого одиночества
Когда кажется, что в твое тело вселился неведомый, непостижимый враг, поначалу его ненавидишь. Меняется ли характер отношений со временем – не знаю, видимо, все еще нахожусь на той же стадии. Что из этого следует? Твой противник на твоей же территории, почти что свой. Это не укладывается ни в какие рамки, как с этим жить… Твое собственное тело оказалось способным на предательство, как после этого доверять кому-нибудь еще? Но на самом деле этот путь – точечное, очень быстрое саморазрушение. Может, не враг, а хотя бы достойный противник? Рвать на себе волосы, метаться по замкнутому пространству – или попытаться понять? И если не считать, что твое тело – предатель, может, шансы увеличиваются? Я просто уверен в этом. Поединок должен быть честным, нельзя сдаваться, но нельзя и пренебрегать. Лучше трактовать это как испытание, и дело вовсе не в религии. Просто в испытаниях гораздо больше чести и света.
Я читаю историческую литературу, начал с каких-то романов – по ощущениям, дамских. Переключился на публицистику, которую, скорее, можно охарактеризовать как историю человеческого предательства. Почему-то считается, что люди из века в век думают над тем, как продать себя подороже. Прочитав всю эту массу литературы, я пришел к противоположному выводу: не знаю уж, сознательно или нет, но от века к веку люди предают в обмен на все меньшие суммы. Смешно и страшно, но мне-то чего бояться.
Я до последнего думал, что мы виноваты, потому что жили бездумно, но это не так, у нас был трезвый расчет, просто не совсем верный. Все дело в том, что мы относились к жизни неряшливо. Не в смысле устремлений – здесь, я думаю, с нами все ясно, – а с точки зрения каждого текущего момента.
Каким бы прекрасным ни было сегодня, мы не давали ему ни единого шанса, завтра все равно должно было оказаться лучшим. И в этой скользкой суете мы полагали, что сможем сохранить равновесие в любой момент, но каждый из нас поскальзывался, и не раз – просто восстанавливал равновесие быстрее, чем это замечал другой.
Сохранено в черновиках
* * *
Москва, наши дни
Текстовый документ
Я живу, и это так странно. Живу как обычно. Заперла свою драму на ключ и побежала жить. И хотя план с треском провалился, я выжила.
План заключался в том, чтобы стать серьезной и осмысленной, жить, имея свою позицию, как бы сказали бабушки, отойти от коммерции, прийти в общественную жизнь, в науку, может быть. В том смысле, что с определенных пор моя жизнь мне не вполне принадлежит; это примерно то же, что получить травмы, несовместимые с жизнью, и остаться жить – с красивым лицом, все той же фигурой, только гигантский стресс, хоть я и ненавижу это слово, модное или уже нет, значащее все на свете. Мои раны глубоко, их не изживешь, да и захотеть этого трудно, потому что любишь с каждым годом все сильнее. Почему так получилось? Почему эти отношения растянулись на много-много лет? Мыостались бы лишь воспоминанием юности, если бы я не видела, как он меняется, становится лучше, взрослеет, его блестящие успехи – как будто бы мои, а мои скромные – для него как родные. Мы можем чувствовать так, будучи в ссоре. Или формально ненавидя друг друга, даже презирая. То, что снаружи, ровным счетом ничего не означает.
И я опять пишу о нем в настоящем времени, а сейчас мне кажется, что это неправильно. Но если остановить внимание на этой мысли, попытаться сфокусироваться хоть на чем-то… Чем она хуже других? Лучше, значительно лучше. Так вот, если подумать, я же пишу правильно – он жив и что-то делает. Самое странное: мы не общаемся, но существуем как-то параллельно, как
Или ты просто призрак, видение, которое скоро покинет меня. Как же я тогда буду жить?
Недавно пыталась вернуться в прошлое – как будто мне чуть за двадцать. Оделась дорого и красиво, нашла подходящую подружку, прыгнули в машину и поехали в клуб. Мы много пили – как мне кажется сейчас, ведь я особенно много никогда не пила, – от души веселились. Не скажу, что было плохо, но я как будто бы отрабатывала веселье, хотя все выглядело очень натурально, вряд ли там нашелся хоть один достаточно прозорливый человек, чтобы определить: «Нет, с этой девушкой явно что-то не так». Я была обыденной в этой красивой, сытой толпе, но все-таки какая-то часть меня явно следила за таймингом в ежедневнике, в котором, видимо, было прописано веселиться, как минимум, до шести утра. Я даже дала номер телефона слегка полноватому мужчине лет сорока пяти. Единственное, что было в нем хорошего, так это яркие голубые глаза. Правда, блестели они беспокойно, да еще улыбка… На самом деле это уже очень много.
Кажется, я все еще очень привлекательна. Удивительно… некоторое время назад было непонятно, как я еще жива. Может, отчаяние, которое крепко заперла и не выпускаешь наружу, придает внешности особое очарование?
Потом мы пару раз встречались… На самом деле много раз. В последний – проснулись в одной постели. Он типичный правильный мужчина для меня: старше, разведен, с деньгами, спокойный, умный. Правда, у него почему-то нет детей – это странно. Сам он говорит, что никогда не хватало на это времени, нужно было работать, зарабатывать, а сейчас большую часть времени нужно тратить, чтобы обезопасить заработанное. Я киваю, не ища скрытых смыслов. На третий день знакомства подарил подвеску с разноцветными бриллиантами. Красиво, ношу изредка. Это не предательство: мне все равно, я не изменяю.Будем считать, что любовь находится в привилегированном положении перед сердцем, но не перед разумом же.
* * *
Нью-Йорк, наши дни
Мы не общаемся, но я все про нее знаю. Очень многое можно узнать о человеке, имея только компьютер и телефон под рукой. Если бы все это вдруг оказалось ошибкой и я был здоров, то тотчас же перестал бы валять дурака. Больше десяти лет делал глупости, но полно, тише, малыш, я все искуплю. Я самолюбивый идиот, я тебя не стою, но то было раньше, а остаток чудесно свалившейся жизни я положу у твоих ног – тебе им распоряжаться. Ты больше не ударишь палец о палец, любое твое желание, любое увлечение тут же будет осуществлено, додумано, оплачено. Всё это формальное равенство – мужчины, молчаливо согласные с тем, что их женщины работают чуть ли не вдвое больше, плюс домашние хлопоты, всякая чушь, наш скверный характер, время на наряды и прихорашивания… Это же все от нашей слабости. Женщина не должна быть вынуждена что-то делать, ее просто надо любить, а там уж она сама разберется.
Маша вообще из тех женщин, которых нужно оставлять в постели с растрепанными волосами – и целый день любоваться. Отпускать ее одну куда-то опасно: в Москве деньги есть у всех подряд, а у кого-то еще и обаяния не меньше моего. Или нужно быть самым лучшим. Я же, в принципе, к этому стремился, только не теми, видимо, путями шел, хотя особенных грехов за мной не водилось, но просто так такое не случается.Мы с ней похожи. По крайней мере, были похожи, когда познакомились, – в обоих напор, энергия, жизнь. И в обоих же, но сильнее улавливалось в ней, как в женщине, – скромность и бесконечное тщеславие. Я всегда подозревал, что поначалу они идут рука об руку; если все удается, скромность мешает уже меньше, принимает особый шик, а вот на первых порах – еще как. Самый простой пример – кто-то прилюдно делает комплимент твоим неоспоримым достижениям – казалось бы, радуйся. А тебе настолько неудобно, что ты отводишь глаза и думаешь, когда же это закончится. Неприятно и глупо, Маша с этим боролась и наверняка одержала победу.