DEVIANT
Шрифт:
Я сейчас читаю трех авторов параллельно – Джойса, Берроуза, Гюнтера Грасса. Берроуз, похоже, был совсем сумасшедший. То, о чем он пишет, – безумие, какой-то угар. Но что мне нравится – в этом чувствуется скорбь. Возможно, она сейчас во мне и потому мерещится за каждым углом. Молчаливая скорбь, скрытая – самое подходящее перманентное состояние для таких, как я. Но не в первой стадии «узнавания», а потом, когда уже свыкнешься. Хотя возможно ли вообще свыкнуться с этим – вопрос. Не будем сейчас об этом.
Почему-то скорбь, которую я уловил на книжных страницах, навела меня на мысль о женщинах определенного типа. Мне нравилась Кэтрин, недолго: притяжение, видимо, было настолько слабым, что оно успело рассеяться, а я и не заметил. Мне безумно нравилась
* * *
Москва, наши дни
– Когда ты остро переживала, ты была мало похожа на себя. Я давно хотел тебе это сказать, но как-то не складывалось. Как будто другой человек – жалостливый, очень цельный. Не Маша, а Мария.
– Что ты имеешь в виду? Кстати, объясни мне, пожалуйста, что такое эта «цельность»? Вот когда ты по-русски говоришь о человеке «цельный», что ты имеешь в виду? Во многих переводах это встречается как комплимент, какое-то выделяющее человека из толпы качество. Так переводят integrity, причем эта «цельность» трактуется однозначно, как всем известное понятие. Я не уверена, что понимаю правильно, – это что-то вроде генеральной линии, когда нет разброда и шатания, когда человек не мечется, не ищет и не кается? А разве нельзя перепутать цельного с простым, вышколенным, неинтересным? Правильно ли это использовать как такой однозначный комплимент?
– Да, это целостность. Скорее, по ощущениям: когда ты знаешь одно – и этому одному подчинено все остальное. Это может быть цель, это может быть знание. Это твоя личная истина, которая найдена. Но ты меня перебила, я не то хотел сказать…
– Ты говорил, я какая-то другая была,почему-то в прошлом.
– Да, красивая, но иначе, чем обычно. Есть такая красота и свет – его излучают женщины, в которых мало женского, и иногда мужчины – те, что на грани нервной истерики. В тебе тогда и вправду было мало женского: ты сфокусировалась на идее стать особенной, заняться общественной деятельностью, надо сказать, это тебе очень шло. Отбросила кокетство, была сильная, обнаженная и настоящая. Даже глаза стали особенно выразительными.
– Ты меня какой-то мученицей описываешь…
– Да, но сейчас это не так. Ты живешь как обычно, или я неправ? Не хочешь говорить… Как тебе живется с ним? Привыкла? Замуж выйдешь?
– Не знаю.
– Если бы ты сказала определенно «да» или «нет», мне все это было бы более понятно. А так – опять разброд, опять «не знаю, что делать». Мне это не нравится.
– Я хочу жить, как все. Мне надоело не жить. Все живут, а я жду, жду и жду. Ничего не делаю – сначала не могла, потом ничего толкового не получалось. Я хочу
– Они живут, но они и умирают.
– А я не живу, схожу потихоньку с ума и умру. Замечательно.
– Если бы ты сейчас меня не понимала, было бы проще. А ты все понимаешь, но делаешь вид. Может, то, что тебе так не нравится, продлевает ему жизнь. Может, он знает, что ты сейчас не живешь – нажала на паузу, пока его нет, потому что не хочешь начинать без него. Он это чувствует, и это помогает ему жить, ведь ты ждешь его, не предаешь.
– Это жестоко. Хватит, правда, я не хочу это слушать.– Ты не хочешь слышать не меня, а себя, но так просто себя замолчать не заставить. И поэтому ты отвечаешь «не знаю» на вполне резонный вопрос, над которым ты думала. Детский ответ. Детское решение сбежать.
* * *
...
Быть кинооператором или фотографом – это в какой-то степени скорбеть.
Снимать, проявлять и собирать образы – это борьба против времени, попытка контролировать его.
Франсуа Озон Нью-Йорк, наши дни Текстовый документ
Хуже не становится. И слава богу! И странно. Все эти дни – один лучше другого. Удивительно и прекрасно. Я настолько увлекся этим новым своим состоянием, что купил фотоаппарат, очень хороший, самый дорогой. Буду гулять по нью-йоркским улицам и фотографировать. Вспомнил и начал выписывать на бумажку сюжеты, которые когда-то Маша озвучивала. Ей иногда попадались странные люди, ситуации – все равно что готовые шедевральные снимки, нужно было только нажать на кнопку. Вот это и было самым страшным, потому что тогда волшебство рассеялось бы. Кричащая естественность сменилась бы злым недоумением, Маша не была к этому готова, а мне-то чего терять?
Читал биографию Роберта Мэплторпа. Он родился в сорок шестом году, умер в восемьдесят девятом, ему было сорок два. И вот что интересно: после того как его болезнь получила широкую огласку, работы стали продаваться значительно лучше. Смешно, но даже такие трагические моменты можно осмыслить с экономической точки зрения, и тогда становится немножко легче. Когда находишь рациональное объяснение даже самым страшным вещам, обычно легче. Пугает неосмысленное.
Ну, так вот: труд, человеческий фактор, один из экономических ресурсов (трех, четырех, пяти), ресурс ограничен, количественно диапазоны этого ограничения можно очертить средней продолжительностью жизни ньюйоркца, мужчины, с поправкой на риски – в этом мастера страховщики, с ходу я бы назвал нетрадиционную ориентацию и богемный образ жизни. Но кто будет проводить такие расчеты, разве что какой-нибудь маньяк с личными мотивами, вроде женщины, стрелявшей в Уорхола, а тут – на тебе, на блюдечке вердикт.
Ресурс его таланта тут же сузился в диапазоне ближайших десяти – пятнадцати лет – в лучшем случае, да и в каком состоянии. Чем реже ресурс, тем выше его рыночная цена. Вот так. Жаль, что расценки на мои способности к инвестанализу и сопровождению сделок не взлетели до небес – как оригинально: смертельно больной инвестбанкир. Хотите посмотреть на смертельно больного инвестбанкира, очень молодого, у него еще невеста в Москве первая красавица? Вам интересно, может, он и ее успел заразить? Приходите к нам.
Ну, про молодость явно лишнее, избыточная информация, и так понятно, что они там все молодые. Не смешно, наверное. Да я бы никогда и не вернулся, даже если бы деньги выросли в сотни раз. Мне сейчас очень хорошо, если бы не те моменты, когда я возвращаюсь к реальности, к пониманию того, что всё пшик, конечно. По этой причине я долго не выходил из дому, не представлял, как это – ты гуляешь, хорошо себя чувствуешь, франтом повязал шарфик, жмуришь глаза от солнца, и вдруг – молнией – мысль, что скоро конец. И становишься, как оглушенный, и некуда бежать.