DEVIANT
Шрифт:
– Я не могу, мне трудно с кем-то тесно общаться. Не хочу никого связывать, я не могу предложить что-то серьезное сейчас.
– А ты не предлагай, не предлагай. Переживут мужики. Предлагай несерьезное, они еще больше обрадуются. Хватит думать о чужих гипотетических чувствах и себя мучить. Кончай с этой ерундой. Вот этот твой, больной несчастный. Где его черти носят? Может, он помер давно? Он что, не мог черкнуть пару строк, хотя бы как здоровье? У нас что, взломали все почтовые серверы? Раньше голубиной почтой – и то все письма доходили. Нет у него совести и никогда не было. А ты еще жалеешь его и свою жизнь портишь. Где твоя карьера, твой мужчина, да и о детях пора подумать. Где все это, а?
– Антон, перестань, это было давно, я была виновата не меньше. Он уезжал, я вроде как страдала, но потом всегда начинала встречаться с другими.
– И правильно делала. Сколько я перевидал мужиков, но этот – тот еще хамелеон, даже меня как-то умел провести вокруг пальца: притворялся хорошим, как будто повзрослел, понял, что ему нужно, красивый такой, серьезный. Мы все простим, какое-то время все прекрасно, а потом опять двадцать пять. А ты сейчас меня в землю втаптываешь, когда я помочь хочу. А это не он у тебя слезы вытирал? Он, что ли, тебя виски каждый раз отпаивал? А ты теперь так со мной…
– Антош, давай не будем об этом. Ты знаешь, как я тебя люблю.
– Не знаю…– Знаешь. Очень люблю, очень ценю. И очень прошу, давай не будем все вспоминать сейчас. Разное было. Было давно, надо учиться прощать. Расскажи про М, пожалуйста.
* * *
Метаморфоза: явление седьмое
Меня приковали к кровати холодными наручниками. Мне казалось, что здесь нет кровати. Я почему-то представлял эту камеру узкой и удлиненной, здесь не нашлось бы места для широкой кровати.
Тем не менее меня приковали к кровати и обещали судить. Я понял, что это мне напоминает, – кафкианский «Процесс».
Ха! И нескольких встреч не прошло, как я нашел разгадку. Один в один. Я не очень хорошо помню, но очень похоже. Я не знаю, что делаю здесь, как сюда попал, чего они от меня хотят. Я этого не понимаю, меня это не тревожит. Все равно это вызов.
Кровать жесткая, наручники холодные. У меня болит левый бок, может, это легкое, может, печень, я никогда не был силен в анатомии. Главное, чтобы не почки. Чего они от меня хотят?.. Это ни на минуту не забавно, но мне не страшно. Я не боюсь. Хватит с меня бояться. Я даже ничего от себя не требую, не борюсь с собой, не совершенствуюсь. Все это не требуется. Мои ощущения очень органичны. Клац-клацуже тише, или это я привык. Что-то есть в моем сердце, есть ради кого бороться. Хотя не то слово, опять в голове мысли сменяют друг друга слишком быстро. Я ни за что не борюсь и ничего не хочу.
Но чтобы он приходил, я тоже больше не хочу. Они не говорят мне, что я здесь делаю, и хотят каких-то признаний. Я им ничего не скажу.
Над человеком можно издеваться как угодно. Но они не понимают… Им не дано. Они сами не ведают, что творят.
Над человеком можно издеваться очень долго, есть самые разные изощренные пытки. Можно бить человека годами. Но… Когда тебе плохо, эти иголки, которыми пронзают твое тело, иголки под ногтями, синяки, ссадины, открытые страшные раны, если они не убьют тебя – потеря крови, болевой шок… если не убьют, а они не должны убить, они ведь рассчитывают. Им нужно продлить, это пытка ради пытки… или ради результата, но не ради смерти.
Могут, правда, не рассчитать – не рассчитать врожденного порока сердца или почек, с почками надо быть очень осторожным. Или тромба – это вообще русская рулетка.
Но если повезет и ничего такого не
Здесь все проще. Разодрать руки, немного крови, немного боли, чтобы отвлечься от того, как тебе плохо.
Может, поэтому у меня руки заняты наручниками?
Нет, не поэтому. У них совсем другие доводы. У них шантаж, а на повестке дня какой-то вопрос, который для них значим, – едва ли они бы тратили на меня столько времени, столько встреч. А для меня этот вопрос не значим совсем, потому что я не понимаю, чего они от меня хотят.
Шизофреники тоже раздирают себе руки, но по другой причине – им кажется, что там кто-то есть, под кожей, что там кто-то спрятался – насекомое, может.
Бедные. Им кажется, они должны его извлечь – и режут себя.
А кто делает это, чтобы побороть душевную боль? Больной душевной болью. Душевнобольной.
* * *
Москва, наши дни
То: George
(…) Deleted
Его считали гением и сумасшедшим. Можно объяснить так: он всегда выигрывал, даже в самых неочевидных и рискованных затеях, чем же иначе объяснить такую удачливость. За ним особенно никто не стоял – точнее, стояли разные люди в разные моменты жизни. Он чем-то их увлекал, они входили в долю, а проекты были весьма рискованные с позиции здравого смысла. Что это – дар убеждать, железная хватка? Может, он из тех, психологически подкованных, кому не отказывают? Но на случайных знакомых М не производил сильного впечатления – нервный, раздражительный, позер. Может, он пускал свои чары в ход только с теми, в ком был заинтересован, а в свободное время расслаблялся? Не был он и обворожительным, женщин интересовал большей частью из-за денег.
Странно, не правда ли? Но ведь встречаются и малопривлекательные гении.
И тут бы не проглядеть главное – почему гениальность, а не ум и предпринимательский талант? М находил неожиданное, умел привлечь деньги, работал, не обращая внимания на кривотолки, не то чтобы в поте лица – скорее, умел найти правильных людей. Большие риски и всегда новое. Почему бы не объяснить успех шумпетеровскими «новыми комбинациями»? Ведь все уже расписано до нас.
Проектов было немного, получалось стопроцентное попадание, слишком малая выборка, чтобы могло быть 50 на 50, – поэтому и не покроешь гениальностью теорию вероятности. Так что заявления голословны. И зачем сразу в крайности? Что же, легче списать чужой выдающийся успех на чудо? Выдернуть его из массива данных «нормальных», чтобы не было с чем сравнивать? Поставить вне закона, успокоив тем самым свое эго?
Возможно и другое объяснение. Иногда чужой успех вытаскивает на свет Божий забавные вещи. Философию рабов, например. Был себе образцовый менеджер, делал карьеру или даже бизнесмен, дела ни шатко ни валко, но в целом ничего. Нормальный человек, член общества. И тут случается с его соседом такой успех – не один раз, не несколько раз подряд, а всегда без исключений. И затеи все несуразные, сложные, мало кто бы в них ввязался. А ведь выстрелили же, хоть и предвещали им провал.
И просыпается в том человеке зависть, но человек он не такой уж плохой, и зависть у него такая, с какой жить можно. А потом просыпается в глубине сознания раб и возводит на трон гения.