Девочка для ледяного
Шрифт:
Вряд ли слуги проболтаются. Два убийства с разницей в день — это повод задуматься. Они не хотят терять работу. Не хотят стать следующими жертвами.
— Я до сих пор не могу поверить, — заплакала я, и слезы, которые я не выплакала вчера, снова наполнили глаза. — Я лично давала деньги, чтобы купить ей наряды. Насколько я знаю, семья бедняжки испытывала значительные финансовые затруднения. Бедная Лизетта… Как мне будет ее не хватать… Не знаю, как это переживу…
Я говорила, и каждое слово было ложью.
Но я говорила
Жизнь научила меня актерскому мастерству. Я десять лет играла счастливую жену. Я два дня играю безутешную вдову. Теперь мне предстояла роль скорбящей подруги.
Но внутри меня горел огонь. Огонь, который зажег убийца. Шепотом, жестами, прикосновением.
— Мадам, вам принести что-то еще? — спросил дворецкий, глядя на мою пустую тарелку.
— Да, — шепнула я. — Яблоки. Красные. Если есть.
Лиор смотрел на меня, и я чувствовала, как его взгляд скользит по моему лицу, по моим глазам, по моим губам. Он искал ложь. Он искал слабость. Но он не находил. Потому что я была сильнее, чем он думал. Я была сильнее, чем я сама думала. И я не позволю ему сделать меня своей вещью.
— Я хочу, чтобы вы подумали над моим предложением, — произнес Лиор, когда дворецкий ушел. — Вы все еще в опасности.
— Если вы сейчас о толпе женихов, то они даже не постучались в дом. Их кареты так и остались возле ворот… — возразила я.
— Ах, наивная маркиза! — заметил Лиор, рассмеявшись. — Они приехали посмотреть ваши владения, ваше поместье. Оно интересует их намного больше, чем вы. Но я бы на вашем месте не стал бы недооценивать опасность другого рода. Вы верите в совпадения?
— В совпадения? — прошептала я.
Какое-то неприятное чувство вдруг заставило тело напрячься. Словно Лиор что-то знает, но пока не говорит.
Глава 35. Он
Плащ был скинут, маска лежала на столе рядом со скомканной рубашкой. Я все еще чувствовал ее. Чувствовал приятную тяжесть ее тела на моих бедрах, и мое тело словно само отвечало. Каждое нервное окончание помнило ее легкие, едва ощутимые движения, словно ее тело предало ее раньше, чем она это поняла.
“Такая прекрасная для меня!”, — выдохнул я, вспоминая, как едва сдерживал себя, чтобы не сжать ее сильнее.
— Хочу выколоть глаза каждому, кто смотрит на то, как черный бархат обтягивает твою грудь… Перерезать горло любому, кто осмелится прикоснуться к тебе. А потом перешагнуть через его тело и прижать тебя так, чтобы твое сердце зашлось от страха, а тело снова ответило мне.
Я вспомнил, как она скользнула бедрами мне навстречу. Словно случайно. Раз случайность, два случайность. Ложь. Это был вызов. Приглашение.
— Девочка моя… Я хочу задыхаться твоим телом, твоим криком.
Выдохнул.
— Я хочу не просто слышать его. Я хочу чувствовать его
Мой кулак сжался на подлокотнике.
— Чувствовать, как твое тело сжимается, как его ломает. Как волны дрожи все еще пробегают по нему.
Рука сжала черный бархат штанов.
Я почувствовал, как все напрягается так сильно, как только это можно представить. Это было не возбуждение. Это был голод, разрывающий внутренности, требующий немедленного удовлетворения. Я представил, как я вдыхаю запах ее волос, как она дрожит в моих руках, а ее бедра прижимаются к моим.
— Как ты застыла, напрягаясь и судорожно ловя пересохшими губами воздух.
Я резко выдохнул, стиснул зубы, чтобы подавить внутри стон.
— Даже если ради этого придется перерезать всех вокруг тебя.
В моей душе больше нет любви к тебе, моя девочка.
Той светлой поэтичной любви, которая возвышает душу.
Есть только страсть. Жадная, мучительная, темная, которая утащит тебя на дно бездны. Я не хочу тебя спасти. Я хочу, чтобы ты утонула в моей темноте.
Твое тело должно трепетать только от меня. Оно должно трепетать от мысли о том, что любой другой мужчина рядом с тобой будет мертв.
Послышался стук, а затем скрип двери и голос дворецкого.
— Господин, вы вернулись!
Старик вошел и развернул газету, положив на столик рядом со мной.
— Маркизу Делагарди назвали самой завидной невестой! — произнес дворецкий.
— Почему ты думаешь, что меня это должно интересовать? — спросил я, откинувшись на спинку.
— Но вы же… — смутился дворецкий. — Вас же раньше это интересовало… Вы же на ней чуть не…
Я посмотрел на старика. Он что-то увидел в моем взгляде и выдохнул.
— Простите, — произнес он официальным и сухим голосом, беря газету со стола.
Пройдя несколько шагов к двери, он застыл на месте, а я услышал его голос.
— Раньше вы были другим, господин.
Голос старика треснул.
— Раньше вы были… Я даже не знаю, как вам это описать…
Я увидел, как он посмотрел на мой старый портрет.
— Вы были таким чудесным юношей… В вас было столько света и доброты… — голос снова треснул и почти сломался.
Я смотрел на свой портрет.
На того юношу.
На его мечтательную и глупую улыбку, будто он верил, что любовь — это когда дарят цветы, а не вырывают сердца. Когда смотришь в глаза и говоришь: «Я сделаю тебя счастливой», а не бросаешь к ее ногам мертвое тело.
Я вспомнил, как робел от ее улыбки. Как сжимал ее руку едва-едва, словно боясь причинить ей боль. Она казалась мне такой хрупкой и нежной, словно лепесток розы. Я готов был утопить её в нежности. В поцелуях. В словах. В том, чтобы каждый день говорить ей: «Ты — моя». Как будто это было достаточно.