Девочка-мечта

Коэн Даша

Ни капли чувств.

Через год после свадьбы родилась я.

А еще через три месяца родители развелись, а Маргарита Толмацкая, в девичестве Афанасьева, получила огромные отступные за свои услуги временной жены и матери, и по-быстрому свинтила в Америку, где очень быстро вышла замуж во второй раз и так же поспешно родила еще двоих дочерей.

Иногда я захожу в соцсеть и смотрю на их счастливые лица. Да, моя мама любит своих девчонок. А меня порой даже с днем рождения забывает поздравить.

Обидно ли мне?

Но… это ведь риторический вопрос.

Я же ведь ее на свою несостоявшуюся свадьбу пригласила. Думала увидимся, поговорим, найдем хоть что-то общее, что должно связывать мать и дочь. А еще я мечтала познакомиться со своими сестрами. И может хоть иногда общаться с ними, быть частью их жизни.

Но в ответ на приглашение я получила лишь сухой отказ, мотивированный тем, что у семьи на это время запланировано другое, более важное мероприятие, которое никак не отменить.

Я не знаю, что я сделала не так.

Может тоже когда-то что-то сказала маме такое, что она восприняла это за личное оскорбление, а я и не заметила. Перебираю в голове наши редкие разговоры по телефону, переписки, но, увы, ничего криминального найти не могу.

Но что-то же должно быть. Ведь не может просто так женщина родить ребенка, а потом выбросить его из своей жизни. Она же не кукушка. У нее же есть два других ребенка, которых она по-настоящему любит.

Значит причина не в ней. А во мне.

Да и отец не горит желанием общаться со мной. Защищает? Да. Содержит? Да. Помогает? Да. Но его любви я не чувствую. Может это потому, что он хотел мальчика, а родилась всего лишь я – жалкая, сопливая девчонка?

А может просто миллион раз пожалел, что связался когда-то с Маргаритой Астафьевой, обременяя свою жизнь совершенно ненужным ему ребенком.

Хотел стать отцом? Да нет, показалось.

А теперь и Гордееву жизнь отравляю своим присутствием. Я не имела никакого морального права ревновать его и упрекать за возможные связи хоть с кем бы то ни было. Я ему вообще никто и звать меня никак. Но я все равно полезла и оскорбила не только его, но его маму.

Боже!

Как после этого я смогу людям в глаза смотреть? А ему?

Я просто подлая мстительная тварь, которая почему-то решила, что раз она явилась из-за бугра, то Стас Гордеев должен тут же упасть ей в ноги.

Ну так мне тогда и надо! Я все это заслужила. Нечего слезы лить.

Но они все равно лились. За руль сесть не смогла. Вызвала такси. А дома, стоило только двери за моей спиной закрыться, разревелась как белуга. И стыд сжигал меня заживо. И еще отчаяние.

Потому что я знала – после того, что я наговорила, Стас никогда меня не простит. Никогда! У меня больше нет шансов. Ни единого. Я навсегда сожгла тот маленький, хлипкий мостик, что еще мог послужить дорогой к нему, а теперь и того нет.

Я чиркнула спичкой и спалила его дотла. Дура! Дура набитая!!!

Воскресенье

прошло где-то мимо меня. Я то и дело, то плакала, то сидела и смотрела в одну точку, обдолбанная валерьянкой до такой степени, что не соображала, ни кто я, ни где я. И только к вечеру я выползла из дома, чтобы забрать наконец-то свою машину. А после почти до изнеможения бегала в парке рядом с домом, врубив музыку в наушниках на полную мощность.

Чтобы не думать о том, какая я непроходимая тупица.

И как бы мне не хотелось, чтобы понедельник не наступал, он все-таки подкрался ко мне, а потом и свалился всей своей тяжестью мне на плечи.

Но я заставила запихнуть себя в черное офисное платье-футляр, надеть лодочки на высоком каблуке и отправиться на работу. Таскать Гордееву кофе и сладости я больше не посмела.

Я не имею на это никакого морального права.

Но кое-что я все-таки обязана была сделать. И потому дрожала, как лист на ветру. В горле прогорклый ком, по венам концентрированная кислота, а в голове вместо мозгов кисель из паники.

Смотрю на его расписание. С утра все забито, да и после обеда тоже. Тихо чертыхаюсь, но принимаю все как данность.

Не могу же я к нему вломиться просто так, открывая дверь с ноги.

На утренней летучке все-таки встречаемся, но я ощущаю себя каким-то незначительным предметом мебели, например, стулом, на который Гордеев даже внимания не обращает. А у меня внутри торнадо уже разбушевалось, оно сносит все на своем пути, перемалывает в щепки мой внутренний мир или то, что от него осталось.

Но меня даже не спрашивают ни о чем. А потом он просто уходит в свой кабинет, отрезая все возможности хоть как-то к нему подступиться. На обед покидает офис. До конца дня мотается по совещаниям.

А я как натянутая струна. Но я должна сыграть этот последний для нас аккорд.

Работаю на полном автомате. Один глаз в монитор, другой на стрелку часов, что медленно, но все-таки завершает отсчет времени, отведенного на рабочий день. И только тогда я выдыхаю, а потом стискиваю дрожащие пальцы.

Вот и Мила ушла.

Вот и он остался в своем кабинете совершенно один.

Пора.

И мне надо всего лишь встать, а потом и постучать в его дверь. Дождаться тихого «зайди», а потом перешагнуть порог, встречаясь со льдом его глаз.

Недоволен. Я вижу это сразу.

Ручку от себя откинул, отвернулся к окну, поджал губы. На скулах заиграли желваки.

Нет, это не недовольство. Это ярость. Он реально меня органически не переваривает.

Но это не новость для меня. Человек на заказ. Марионетка. Я просто должна открыть рот и сказать зачем пришла.

Большего от меня не ждут. Большего от меня не требуется.

– Стас, здравствуй, – от волнения голос сбивается в неразборчивое нечто, но я отмахиваюсь от этих незначительных препятствий.