Девочка с персиками
Шрифт:
Запах моря и гниющих каналов слегка возбуждал, смутно напоминая запах давно не мытой пизды. Мы не были обременены вещами и, следуя стрелкам указателей, пошли по узким средневековым улочкам к площади
Святого Марка. С Анной мы договорились встретиться к одиннадцати у вокзала. Ей надо было ехать из Вероны, где она в данный момент обитала.
На площади было пустынно. Со стороны Адриатики дул резкий пронзительный ветер, выдувая мозги и забивая дыхание. Преодолевая сопротивление ветра, мы добрели до парков Ждардини с торчащими среди
– Мы можем зайти в Академию, там учится один русский студент, а затем пойдем обедать, я знаю здесь одну модную тратторию, – сказала
Анна. – А вечером поедем в Верону. Устроим маленький ужин у Лучьяно, я пригласила пару друзей, которые хотят увидеть голых поэтов. У
Лучьяно есть небольшое палаццо 14-го века, доставшееся ему недавно в наследство. Вы там сможете жить.
– Лучьяно – это твой друг? – спросил я.
– Да, мой бой-френд. Это он продьюсировал тот фильм, который мы снимали в России.
– А фильм мы тоже посмотрим?
– Может быть, если в палаццо есть телевизор и видео. Но, как мне кажется, там ничего этого нет.
Мы шли в Академию.
– Она ничего, – шепнул мне на ухо Ив. – Думаю, мне уже можно ебаться…
– Но у нее есть Лучьяно! Ты же сам только что слышал!
– Это не имеет значения! Мы может выебать ее вместе! Хочешь?
– Дурак! Заткнись, а не то она услышит!
– Мне просто очень надо ебаться!
– Найди себе итальянку!
– Мне хочется русскую пизду!
– Заткнись! – прошипел я ему и обернулся к Анне. – Аня, а что делает этот чувак, который учится в Академии? Что он рисует?
– Он рисует исключительно Спасителей и Мадонн. Огромных, монументальных, многометровых. И все ходят к нему смотреть на его работы и восхищаются его талантом, и студенты и профессора. Он окончил в Москве студию Ильи Глазунова, где всему этому научился. Он этим очень гордится и ведет себя ужасно заносчиво, словно живой гений. Его за это называют – Супер Эго. Но это еще из-за роста и из-за фамилии. Фамилия у него – Супрего…
– Ха-ха! Супер Эго – какое отличное поганялово!
Мы нашли маленького Супер Эго в мастерской за работой, когда он наносил красный кадмий на кровоточащие раны Иисуса Христа, натуралистично распятого им на огромном холсте.
– Сейчас будет обход, – сказал он. – Я пока занят, поговорим после.
В этот момент в коридоре раздался топот, и в помещение ввалилось пару десятков людей. Среди них выделялось несколько профессоров и ассистентов, остальные явно были студенты. Якобы полностью уйдя в работу, Супер Эго продолжал рисовать, словно бы никого не замечая вокруг. В мастерской воцарилось молчание, продолжавшееся пару минут пока все разглядывали картину.
– Браво! Брависсимо! – закричал вдруг, словно в театре, пожилой бородач. Его поддержали аплодисментами.
Словно очнувшись ото сна, Супер Эго ошарашено
– Пойдешь с нами обедать? – спросила Анна, когда толпа отвалила.
– Не-не-не, – замотал головой при жизни признанный гений.
–
Работать надо! Некогда по обедам ходить!
Взяв кисть, он снова погрузился в работу.
– Ну, как? Тебе понравилось? – заглянула мне в глаза наша проводница.
– Кичуха, – поморщился я, словно от зубной боли. – Хотя? В принципе, вся католическая живопись – один сплошной кич, поэтому это здесь уместно. Супер Эго – молодец! Все правильно, пусть итальянцы у него учатся. Он трудолюбив, усидчив, уверен в себе. Будет реставрировать церкви или станет профессором.
– Нам подобное искусство противно, – заявил Ив. – Это не современно.
– Но традиция тоже нужна, – возразила Анна.
– Голая Поэзия как раз ориентирована на традицию, первые поэты были голыми. Античные боги, в том числе бог искусств Аполлон, были голыми. Оплечные бюсты поэтов-классиков тоже часто ваяли голыми. Но
Голая Поэзия ее, традицию, развивает, она идет дальше.
– А ты не хочешь стать Голой Поэтессой? Мы тебе в этом поможем, – плотоядно предложил похотливый француз, раздевая Анну глазами.
– Я не пишу стихи, – потупила глаза девушка.
– Я тоже не писал стихи, – возразил Ив. – Но, чтобы стать Голым
Поэтом, я стал их писать. Я всего один раз поучаствовал в перформансе с Толстым и Гадаски, чтобы понять, что я – Голый Поэт!
В траттории мы выпили бутылку сухого просекко, закусывая маринованными артишоками и сыром. На город быстро спускалась зимняя ночь. В магазинах и лавках продавали рождественскую поебень.
Венецианки в большинстве своем были одеты в дорогие длинные шубы.
Звякали церковные колокола, зазывая на вечерние мессы.
– Надо ехать в Верону, Лучьяно нас уже ждет, – заявила Анна.
– А это далеко?
– Минут сорок езды.
В Италии много интересных мужчин. Итальянские женщины неинтересны. Я, как натурал, никогда не интересовался мужчинами и даже мужчин презирал, поскольку в Австрии – это одутловатые ублюдки с пивными животами и помятыми красными лицами. В России – коротко стриженные гопники уголовного вида. Итальянские же мужчины выглядят одухотворенными. Причем многие.
Лучьяно был симпатичным толстячком лет около пятидесяти, похожим на своего тезку Паваротти. Мы влезли в его красный "Фиат". Анна спереди, а мы с Ивом сзади. И он порулил.
– Мы едем в Маростику, – сообщила нам Анна. – Это очень красивый маленький городок. Там, в высокой старинной башне живут наши друзья.
Мы хотим забрать их с собой на ужин. Они еще ни разу не были в палаццо, поэтому им надо будет показать дорогу. Они поедут за нами.
Друзья Анны и Лучьяно были киношники. Похоже, Анна им уже рассказала о нас все.